Они приехали в воскресенье, как обычно. Артём позвонил накануне, сказал, что заедут с Региной пообедать, может, помогут по мелочи — лампочку поменять в коридоре, давно прошу. Я обрадовалась, наготовила всего: борщ, жаркое, пирог с вишней. Артём пирог с вишней любит с детства.
Они приехали около часа. Регина в новом пальто — бежевое, красивое, я заметила сразу. Артём с порога обнял меня, сказал, что пахнет вкусно. Всё как всегда, всё хорошо.
Пообедали. Артём похвалил борщ, Регина ела мало — она всегда мало ест, следит за собой. Поговорили про работу, про то, что у соседей сверху опять трубы текут, про племянника, который поступил в институт. Обычный воскресный обед.
После обеда Артём пошёл менять лампочку в коридоре, Регина помогала мне убирать со стола. Я вышла на кухню мыть посуду, а они остались в гостиной — я думала, что Артём уже закончил с лампочкой и они вдвоём там сидят.
Вода в кране шумела, я мыла тарелки и не сразу поняла, что слышу их голоса. Потом выключила воду, чтобы ополоснуть — и услышала.
Говорила Регина. Тихо, но в нашей квартире хорошая слышимость, я это всегда знала.
— Артём, надо с этим решать. Пока она в силах, пока соображает нормально — пусть переоформит на тебя. Ты же единственный сын.
— Не торопи, — ответил Артём. — Она пока не собирается никуда.
— Да я не про то. Я про квартиру. Она перепишет на тебя, а мы её продадим. Купим нашу нормальную, в новом районе. Здесь всё равно хрущёвка, далеко от центра, что ей тут держаться.
— А она куда?
— К нам переедет. Мы же не на улицу её выгоняем. Комната есть.
— Регина...
— Артём, у нас ипотека, ты понимаешь? Нам деньги нужны. А она в трёхкомнатной одна сидит. Три комнаты, одна. Это же нерационально.
Я стояла у мойки и держала тарелку обеими руками. Не двигалась. В голове было очень тихо — такая тишина, какая бывает перед тем, как что-то решается.
Трёхкомнатная квартира. Моя квартира. Мы с мужем получили её ещё в советское время, потом приватизировали. Муж умер восемь лет назад, с тех пор я одна. Артём вырос здесь, вот его комната до сих пор стоит, хотя он женился и уехал уже одиннадцать лет назад.
Комната у них. Маленькая, восемь метров, там сейчас кладовка по сути.
Я поставила тарелку на сушилку. Открыла кран — тихо, чтобы не слышали, что я останавливала воду. Начала мыть дальше.
В голове тем временем выстраивалось всё само собой — чётко, спокойно, как будто эта мысль уже давно там жила и ждала своего часа.
Через несколько минут они вошли на кухню. Артём спросил, не нужна ли помощь. Я сказала, что справляюсь. Регина предложила вытирать — я поблагодарила и отказалась. Всё ровно, всё спокойно. Ничего не показала.
Они уехали в шесть. Артём обнял меня на прощание, сказал, что позвонит в среду. Регина улыбнулась у двери.
Я закрыла за ними замок и прошла в гостиную. Опустилась на диван. Сердце успокоилось — оно бухало часа два после того, как я услышала их разговор, потом выровнялось. Я уже не молодая, мне шестьдесят восемь, такие новости даром не проходят. Но голова работала ясно.
На следующее утро я позвонила Лидии Степановне.
Лидия Степановна — мой давний человек. Мы дружим сорок лет, с того времени, когда работали вместе в плановом отделе. Она сейчас на пенсии, но её племянник — нотариус. Хороший, серьёзный. Я у него оформляла доверенность несколько лет назад, когда болела и не могла сама везде ездить.
— Лида, мне нужно посоветоваться, — сказала я.
— Приезжай сегодня, — сказала она сразу. Вот за что я её люблю.
Я приехала. Рассказала всё. Лидия Степановна слушала молча, только один раз покачала головой.
— Значит, так, — сказала она, когда я закончила. — Ты ничего на Артёма не переписывай. Ни под каким видом.
— Я понимаю, — сказала я. — Но я хочу сделать иначе.
— Как?
— Хочу завещание. Только не на него одного.
Лидия Степановна посмотрела на меня.
— Объясни.
— У меня есть племянница, Танечка. Дочь моей сестры, сестра умерла пять лет назад. Таня живёт в Саратове, одна, снимает квартиру, работает учительницей. Я хочу половину квартиры завещать ей.
— А вторую половину Артёму?
— Да. Пусть будет. Он сын, я его люблю. Но пусть знает, что квартиру просто так не продашь, если у другого человека есть своя доля.
Лидия Степановна молчала, думала.
— Грамотно, — сказала она наконец. — Только Артёму не говори пока.
— Не скажу.
Через три дня мы с Лидией поехали к её племяннику. Я оформила завещание — спокойно, без лишних слов. Нотариус был деловитый, объяснил всё чётко. Я подписала. Документ остался у него, копия у меня, в конверте, который я убрала в ящик комода под старые письма.
Артём позвонил в среду, как обещал. Поговорили ни о чём особенном. В конце разговора он сказал, как бы между прочим:
— Мам, я хотел с тобой поговорить. Не по телефону. Можем в выходные приехать?
— Конечно, приезжайте.
Я знала, о чём будет разговор. Готовилась не к скандалу — к спокойному разговору. Скандалить я не собиралась. Мне семьдесят лет скоро, у меня нет ни сил, ни желания кричать. Но и молчать и кивать я тоже не собиралась.
Они приехали в субботу. Я накрыла на стол — просто, без пирогов на этот раз. Чай, печенье, всё скромно. Артём заметил, что я выгляжу хорошо, Регина снова была в новом — на этот раз шарфик, яркий. Я улыбнулась и пригласила садиться.
Мы попили чаю. Потом Артём поставил кружку, облокотился на стол и посмотрел на меня.
— Мам, я хочу поговорить про квартиру.
— Слушаю тебя.
— Мы думали... Ну, ты одна тут. Три комнаты. Мы бы могли переоформить на меня, а ты бы переехала к нам. У нас комната есть, не тесно. И нам бы это помогло — у нас ипотека, сама знаешь.
Я смотрела на сына. На его лицо — родное, знакомое до каждой черточки. Вот этот нос — мой, я всегда говорила. А вот упрямая складка у рта — от отца.
— Артём, — сказала я. — А ты сам этого хочешь?
Он чуть запнулся.
— Что — этого?
— Чтобы я переехала к вам. Ты сам хочешь этого?
Помолчал.
— Мам, ну это же логично...
— Я спросила — ты хочешь?
Регина вступила:
— Нина Павловна, это же удобно для всех. И вам не одной, и нам...
— Регина, — перебила я мягко, — я сейчас с сыном разговариваю.
Она закрыла рот. В глазах что-то мелькнуло — удивление, наверное. Я никогда её не перебивала.
— Артём, — повторила я. — Ты хочешь жить со мной под одной крышей?
Он смотрел на стол.
— Мам, ну...
— Не нукай. Скажи честно.
Пауза была длинной.
— Не знаю, — сказал он наконец.
— Вот и я не знаю, — сказала я. — Не знаю, хочу ли я жить в вашей восьмиметровой комнате, где сейчас стоят коробки и старый пылесос. Я здесь живу сорок лет. Здесь родился ты. Здесь умер твой отец. И ты предлагаешь мне это продать и переехать в кладовку.
— Мам, мы бы разобрали там...
— Артём.
Он замолчал.
— Я слышала ваш разговор. В прошлое воскресенье. Когда вы думали, что я на кухне мою посуду.
Тишина стала другой. Регина чуть побледнела. Артём поднял на меня взгляд.
— Я стояла и слушала. Про то, что перепишете на тебя и продадите. Про нерациональность. — Я говорила ровно, без злости. — Слышала всё.
Артём открыл рот — и закрыл.
— Я не хочу скандалить, — продолжила я. — Я вам не враг и вы мне не враги. Но разговор у нас сейчас будет честный. Договорились?
Артём кивнул. Медленно.
— Квартиру я на тебя не перепишу, — сказала я. — Это мой дом, и я буду жить в нём, пока сама смогу. Когда не смогу — другой разговор, но это не сейчас. Сейчас я хожу, готовлю, соображаю. Инвалидом меня делать рано.
Регина посмотрела в окно. Артём смотрел на меня.
— Но кое-что я всё-таки сделала, — сказала я. — На прошлой неделе я оформила завещание.
Артём насторожился.
— Я завещала квартиру двум людям. Тебе — половину. И Тане — половину.
— Таня — дочь тёти Нины?
— Да. Она одна, снимает жильё, живёт тяжело. Твоя тётя перед смертью просила не бросать девочку. Я не бросаю.
Регина очень тихо сказала:
— Нина Павловна, но это же...
— Регина, это моя квартира, — сказала я. — Моя. Я имею право завещать её кому хочу. Я завещала её в том числе твоему мужу — это справедливо.
Артём поднял взгляд.
— Мам, прости, — сказал он. Тихо, почти неслышно.
Я посмотрела на сына. Долго.
— Ты меня обидел, — сказала я. — Не потому что хотел денег. Деньги — это понятно, у всех трудности, ипотека — это тяжело, я понимаю. Обидел потому что ни разу не спросил, как я. Не зашёл, не сел рядом, не сказал — мам, у нас тяжело, помоги, посоветуй. Сразу стал думать, как забрать квартиру. Это больно.
Артём молчал. Смотрел на стол.
— Я не прогоняю вас и не объявляю врагами. Ты мой сын. Но запомни: эта квартира — не актив. Это мой дом. И пока я живу, он мой.
Регина встала, одёрнула кофту.
— Нина Павловна, мне нужно выйти.
Она вышла в коридор. Я слышала, как она надевает сапоги, как щёлкает замок входной двери — вышла на лестничную площадку.
Мы с Артёмом остались вдвоём.
— Мам, — сказал он. — Я не хотел тебя обидеть. Правда.
— Верю.
— Регина давила. Я сам говорил ей, что рано, что не нужно...
— Артём, — остановила я его. — Ты взрослый мужик, пятый десяток пошёл. Если жена давила, ты мог позвонить мне и поговорить по-человечески. Мог сказать: мам, у нас сложно с деньгами. Я бы помогла, чем смогла.
Он поднял взгляд.
— Правда помогла бы?
— Правда. Ты мой сын. Но я должна знать, что ты ко мне как к матери, а не как к объекту недвижимости.
Он встал, подошёл. Обнял меня — неловко, как всегда обнимал с детства, с левой стороны почему-то.
— Прости меня.
Я похлопала его по спине.
— Иди за женой, пусть не стоит на лестнице. Холодно там.
Он ушёл. Через несколько минут вернулись оба. Регина вошла в кухню, остановилась у двери.
— Нина Павловна, я погорячилась. Вы правы.
— Ладно, — сказала я. — Садитесь, чай ещё горячий.
Мы допили чай почти молча. Потом они уехали. Артём обнял меня на прощание, Регина тоже — первый раз, пожалуй, обняла по-настоящему, не как для приличия.
Я закрыла дверь, прошла в гостиную и опустилась в своё кресло — то самое, у окна, где я всегда сижу по вечерам. За окном горели фонари, шёл мелкий снег, на скамейке внизу сидели двое с собакой.
Мой дом. Сорок лет этот вид из окна. Вот эта липа во дворе — мы с мужем сажали, она тогда была тоненькая, с руку толщиной.
Я не жалела о том, что сказала. И не жалела о завещании. Таня получит свою половину — и это правильно. А Артём получит свою половину — и это тоже правильно. Но прежде пусть научится разговаривать с матерью, а не считать её комнаты.
Телефон лежал на столике рядом. Я взяла его и набрала Таню.
— Тётя Нина! — обрадовалась она. — Как вы?
— Хорошо, Танюш. Хотела тебя услышать просто. Как ты там?
— Да нормально. Работаю, всё как обычно. Тут снег у нас первый выпал, красиво так.
— И у нас снег, — сказала я. — Слушай, ты на Новый год куда?
— Никуда. Дома, наверное.
— Приезжай ко мне, — сказала я. — Давно не виделись. Места у меня много.
Она помолчала секунду — растерялась, наверное.
— Правда?
— Правда. Пирог с вишней испеку.
Таня засмеялась.
— Приеду, тётя Нина. Обязательно.
Я положила телефон. За окном снег шёл всё гуще. Липа во дворе стояла белая.
Дома хорошо. Дома, пока я решаю — хорошо.