– Андрей Павлович, извините, – голос секретарши Лены в селекторе звучал непривычно растерянно. – Тут пришли люди. Говорят, родственники. Я объяснила про совещание, но они очень настойчивые.
– Сколько?
– Трое. Женщина и парень с девушкой. Женщина сказала, что она ваша бывшая жена.
Я отложил ручку. Посмотрел на часы – отцовские, с потёртым кожаным ремешком. Батарейку менял четыре раза, а ремешок ни разу. Часовая стрелка подходила к шести. Я понял, что пришла Татьяна – моя первая жена. Она ушла от меня двадцать пять лет назад, когда я разорился, остался без копейки и не мог много зарабатывать. Тогда она забрала двоих наших детей – Вере было два года, а Коля родился всего за несколько месяцев до её ухода. Она не давала мне с ними общаться, да и они сами потом не хотели. Сейчас у меня своя строительная компания «СтройАльянс», двенадцать офисов в регионе, больше трёхсот сотрудников. Но тот, кто прошёл через дни, когда на счету ноль, помнит это навсегда.
– Пусть заходят.
Пока дверь не открылась, я успел подумать о другом.
О Лене. Второй жене. Мы познакомились в парке через два года после развода. Я тогда катался на велосипеде. Она сидела на скамейке с книжкой, подняла голову и сказала: «У вас колесо спущено». Я ответил что-то глупое. А через шесть месяцев мы начали жить вместе. Через год сыграли свадьбу.
Сейчас у нас двое – Дима и Света. Шумные, вечно голодные, вечно спорящие. Я смотрю на них и вспоминаю, как Коля в три года требовал только синие тарелки, а Вера боялась пылесоса. И каждый раз думаю об одном и том же: как я не был рядом, когда они росли.
Дверь открылась.
– Здравствуй, Андрей.
Татьяна стояла на пороге. Постарела – сухая, с жёсткими складками вокруг рта. В руках старая сумка из кожзама, которую она держала перед собой как щит. За её спиной – Коля и Вера. Коле двадцать пять, плечи шире моих, волосы темнее. Верке двадцать семь – тонкая, бледная, под глазами тени.
– Здравствуй. Проходите.
Они сели. Коля – на самый край, готовый вскочить. Вера – глубже, но спину держит прямо. Татьяна опустилась, положив сумку на колени и не отпуская ремешок.
– Ты хорошо выглядишь, – сказала она и обвела взглядом кабинет. Стекло, кожа, панорамное окно.
– Спасибо. А ты как?
– Да так. Работаю продавцом в магазине, – она дёрнула плечом. – Живу помаленьку.
Я кивнул.
– Пап, – вдруг сказал Коля. Резко, как отрезал. – У меня к тебе дело. Открываю сервис. Денег не хватает.
– Сколько?
– Три миллиона.
Три миллиона. Я посмотрел на свои руки. Эти руки тогда разгружали ящики с картошкой за четыреста рублей в смену.
– Коля, ты пришёл ко мне за деньгами. А я пытался быть тебе отцом все эти годы. Сначала, когда вы были малышами, я звонил каждое воскресенье. Два года подряд. Пока ваша мать не сменила номер.
Татьяна дёрнулась, но промолчала.
– Потом, когда вы подросли, я через бабушку узнал ваши телефоны. Она сказала: «Они знать тебя не хотят». Но я не поверил. Я набрал тебя, Коля. Ты сбросил. Я позвонил ещё раз – ты бросил трубку и больше не брал.
Коля опустил голову. Пальцы сжали подлокотник кресла.
– Я не знал, – сказал он тихо. – Она сказала, что ты нас бросил и не звонишь.
– Я звонил. Ты сам не захотел слушать.
– Мать сменила телефон, – тихо сказала Вера. – Это правда. А потом она нам говорила, что ты не интересуешься. Мы верили.
– Вера, не надо, – Татьяна сжала ремешок сумки.
– Надо, мам. Хватит уже.
Вера повернулась к матери.
– Пап, мы давно все знаем. Не всё сразу, но по кусочкам. Как вышла замуж за Геннадия, сразу после развода. Как врала, что ты не платил. Мы потом квитанции нашли, когда бабушка умерла.
Я смотрел на Татьяну. Она молчала. Только пальцы мелко тряслись.
– Геннадий – это кто? – спросил я.
– Второй муж, – ответила Вера. – Был. Он через пять лет ушёл. Квартиру забрал, кредиты оставил.
Татьяна вдруг вскинулась. Глаза блестели.
– А ты много платил? – голос пошёл вверх. – Вспомни, Андрей. Тех денег только на еду хватало. Ты был без денег, без работы. Я не хотела нищенствовать. Вот и ушла. Кому нужен муж, который ничего не может дать семье?
– Я работал на трёх работах, Таня. Но долги меня тяготили. Алименты я выплачивал в меру своих возможностей.
– А толку? После восемнадцати детей вообще перестал. Ни рубля. Даже не позвонил спросить, как они устроились.
– Потому что они стали взрослыми. И сами не звонили. А с тобой у меня обязательств не было.
– Ушла, потому что с тобой невозможно было жить! – она почти кричала. – Вечно в долгах, вечно мотаешься.
– И как тебе с Геннадием?
Она замолчала.
– Ладно, – сказал я. – Проехали. Коля, давай по делу.
Он вытащил из рюкзака папку, заляпанную, с загнутыми углами. Я раскрыл его бизнес план – расчёты, таблицы, прогнозы. Сыро. Ошибки в окупаемости, завышенная выручка. Но видно, что пахал.
– Слабый, – сказал я, закрывая папку.
Коля побледнел.
– Но не безнадёжный. Ты как считал аренду?
– По объявлению.
– А коммуналку? Расходники? Налоги?
Он молчал.
– Так.. давай ты завтра придешь сюда в девять. Я дам тебе своего финансиста. Переделаете.
– Ты серьёзно?
– А ты думал, я просто конверт с деньгами дам? Я так не работаю.
Коля смотрел на меня несколько секунд. Потом кивнул.
Татьяна поднялась.
– Андрей, я…
– Не сегодня, – сказал я. – Ты сказала всё, что хотела. Детям я помогу. Ты с ними – как хочешь.
Она вышла, не оглядываясь.
Вера задержалась. Положила мне на плечо ладонь – холодную, тонкую.
– Спасибо, пап.
– За что?
– Что не выгнал.
Она улыбнулась краешком губ – точь-в-точь как я, когда не хочу показывать, как мне на самом деле.
Через две недели Коля принёс новый план.
Переделанный с моим финансовым директором. Цифры сошлись, расходы ужались, выручку урезали до реалистичной.
– Можно запускать? – спросил он.
– Можно. Я вкладываю два миллиона — столько, сколько по расчету. Остальное - сам, но ты отправляешь мне полный ежемесячный отчет.
Он кивнул. Пожал мне руку – крепко, до хруста.
Сервис открылся в сентябре. Три подъёмника, шиномонтаж, маленькая кофе-машина в углу. Я заезжал раз в месяц – не проверять, просто посмотреть. Коля вылезал из ямы, перепачканный солидолом, и махал.
Дочка ушла с работы администратора в салоне красоты. Я взял её к себе менеджером по продажам и отправил учиться финансовому менеджменту. Она быстро осваивала новое.
Прошёл год.
В декабре я позвонил Коле:
– Приезжайте к нам на Новый год. Лена вас приглашает.
В трубке повисло молчание.
– Твои дети тоже будут? – наконец спросил он.
– Конечно, Дима и Света будут. И Лена. Хочу уже вас познакомить. Моя жена не против.
Он тяжело вздохнул:
– Ладно. Я услышал в его голосе волнение.
Тридцать первого они приехали. Вера с пирогом, Коля – с бутылкой дорого виски. Лена открыла дверь, улыбнулась:
– Проходите, мы вас заждались.
Дима крутился под ногами, Света спряталась за кресло. А Вера достала из сумки коробку со старыми ёлочными игрушками – стеклянными, с потёртой краской, теми самыми, что остались от той прошлой жизни.
– Я сохранила, – сказала она. – Всё эти годы.
- Познакомьтесь, - представил я младшим. - Это Коля и Вера, ваши старшие брат и сестра.
Дима и Света подошли к ним, улыбнулись и поздоровались.
Потом мы развешивали новогодние игрушки, которые принесла Вера. Дети знакомились робко, но в общении не проявляли ни злобы, ни ревности.
В половине двенадцатого раздался звонок.
Я открыл. На пороге стояла Татьяна. Одна, в старом пальто, без шапки.
– Ты как узнала адрес? – спросил я.
– Вера сказала. Случайно.
Я обернулся. Вера побледнела.
– Пап, я не знала. Она спросила, где мы встречаем Новый год. Я сказала «у отца», не подумала…
Татьяна шагнула внутрь. Посмотрела на ёлку, на Лену, на детей.
– Значит, празднуете. В кругу семьи.
– Тань, – я шагнул к ней. – Давай без скандала. Дети меня нашли. Мы общаемся. Коле я помог открыть сервис, Вера у меня работает. Если хочешь сесть и спокойно поговорить – пожалуйста. Но не сегодня.
Она обиженно взглянула на Веру и Колю, произнесла: - «Вы променяли меня на отца. Теперь я для вас ничего не значу». Громко хлопнула дверью и ушла. В комнате остался лишь запах алкоголя, исходивший от Татьяны.
В коридоре повисла тишина. Вера заплаканная побежала у окну, чтобы позвать маму, но она села в такси и уехала. Коля обнял её.
– Прости, пап.
– Не за что. Она сама обиделась. Пройдет время она успокоится. Вы больше сейчас уделяйте ей время. У нее кроме вас никого нет.
Лена повела детей накрывать на стол. А я остался в коридоре, прислонившись к стене. Сердце колотилось где-то в горле, но отпускало. Медленно, по сантиметру.
Через полчаса мы сидели за большим столом. В центре – тарелка с мандаринами, салатница, свечи, которые Лена зажгла, хотя я говорил, что это лишнее. Света крутила в руках игрушку, Дима тыкал вилкой в оливье. Коля рассказывал что-то про новый подъёмник, Вера смеялась – уже без слёз, по-настоящему. Лена смотрела на меня через стол и улыбалась одними глазами.
Я перевёл взгляд с Коли на Веру, на Диму, на Свету. Четверо. Мои. Все за одним столом. Впервые в жизни.
Вдруг накатило. Не боль – что-то другое. Тёплое, тяжёлое, как глоток горячего чаю после долгой дороги. Я не улыбался. Я просто сидел и смотрел, боясь моргнуть.
– Пап, ты чего? – спросила Вера.
– Так, – ответил я. – Ничего. Хорошо просто.
Лена поняла. Кивнула, спрятала руку под стол и сжала мою ладонь.
За окном взорвался фейерверк – белый, как тот снег, который падал за окном моей однушки двадцать пять лет назад. Только теперь я был не один.
Вера вытерла слёзы и засмеялась. Света притащила бенгальские огни. Дима потребовал салют.
А я сидел, сжимая в пальцах старые отцовские часы. Ремешок совсем протёрся.
– Пора менять, – сказал я вслух.
– Не надо, – ответила Лена. – Они же папины.
– Я про ремешок.
– А, ну тогда меняй.
Мы засмеялись. И за окном продолжался салют, и Вера показывала Свете, как правильно дуть на огонь, чтобы он не погас.
А как вы считаете: мать этих детей – жертва обстоятельств, которая выживала как могла, или человек, который сам, своими руками, разрушил семью и отнял у детей отца?