Великоватое кольцо на моем безымянном пальце правой руки с мутным камешком постоянно съезжало набок, и я его поправляла. Нелли Аркадьевна подарила мне его на свадьбу. Сняла с собственного пальца, подышала на камень, потерла о рукав, протянула и сказала:
– Фамильное. Носи, Риммочка.
Кольцо сидело на ней плотно, она носила его на среднем пальце, а мне досталось на безымянный, и оно болталось. Камень оказался не то аметистом, не то стекляшкой, разбираться я не стала, а кольцо надела. Потому что так полагалось, потому что Даниил стоял рядом и улыбался, потому что не надеть означало бы испортить свадьбу.
Впрочем, свадьбу мне тогда испортить было трудно: я была влюблена, глупа, счастлива.
Свекровь моя Нелли Аркадьевна была женщиной особенной. Мелкая, жилистая, вся из сухожилий и нервов, она двигалась быстро, говорила сладко и всегда поправляла волосы за ухо, когда была довольна собой. Волосы у нее были волнистые, окрашенные в цвет дорогого коньяка, хотя сама она предпочитала дешевый портвейн.
Одевалась странно: мужская рубашка навыпуск поверх брюк, но носила это с таким видом, будто сошла с обложки. Надо сказать, ей шло.
Даниил, муж мой, пошел не в мать. Длинный, сутуловатый, с редеющей макушкой, он привык смотреть исподлобья, когда не хочет спорить. А спорить он не хотел никогда.
– Ну, мам, – говорил он матери.
– Ну, Римм, – говорил мне.
На этом весь его арсенал заканчивался.
Я к Нелли Аркадьевне привыкла. К ее визитам без звонка, к советам, которых никто не просил, к привычке открывать наш холодильник и качать головой. Привыкла даже к подаркам.
Вот о подарках, пожалуй, и расскажу.
На мой день рождения, обычный, не юбилей, просто очередной, Нелли Аркадьевна приехала с пакетом. Пакет был из известного магазина, красивый, с ленточкой. Я еще подумала: надо же, расщедрилась.
Внутри лежала блузка. Шелковая, бежевая, с перламутровыми пуговицами, когда-то, наверное, красивая. На локте расплылось пятно от кофе, по спине сбились катышки, а на воротнике остался след от тонального крема.
Чужого тонального крема, потому что я им не пользовалась.
– Носила пару раз, – сказала Нелли Аркадьевна, поправляя волосы за ухо. – Тебе будет в самый раз, Риммочка. Ты же не модница.
Даниил стоял у окна, листал что-то в телефоне, не поднял головы. Я развернула блузку, посмотрела на пятно. Потом аккуратно сложила, убрала обратно в пакет.
– Спасибо, Нелли Аркадьевна. На дачу возьму, грядки полоть.
Она чуть поджала губы, но промолчала. Конечно, она ожидала другой реакции: охов, благодарности, может быть, даже примерки. Но я уже тогда перестала примерять то, что она привозила, потому что каждый раз это было что-то ношеное, чужое, с чужим запахом.
Вечером, разбирая пакет, я нашла в нагрудном кармане блузки использованный носовой платок. Скомканный, с засохшим пятном помады. Я держала его двумя пальцами, потом выбросила в мусорное ведро, сверху кинула картофельную кожуру.
Даниилу не сказала.
Перед сном крутила кольцо на пальце, привычка, оно ведь великоватое, все время съезжало. Крутила и думала. Раньше при виде очередного пакета от свекрови у меня еще что-то екало, какое-то ожидание, что ли. Теперь не екало. Вообще ничего.
Перед моим юбилеем Нелли Аркадьевна позвонила и сказала, что она готовит «настоящий подарок».
– Не то что блузочка, а серьезный подарок, – добавила она.
К юбилею я готовилась загодя. Настрогала салатов, запекла курицу с картошкой, купила торт, хороший, с ягодами. Пришли подруги, соседка, двоюродная сестра Даниила. Стол вышел праздничный: скатерть новая, бокалы из серванта, салфетки бумажные, но хорошие, с узором.
Нелли Аркадьевна приехала позже всех с большой коробкой, криво заклеенной скотчем, и перевязанной бечевкой.
Свекровь поставила ее на стол, чуть подвинув салатник, и объявила:
– Это тебе, Риммочка. Давно хотела подарить, все руки не доходили.
Я развязала бечевку, отодрала скотч. Внутри стояла кофеварка. Но не новая, и с царапиной на корпусе, с бурым кольцом на подставке от старых подтеков.
Я брезгливо подняла крышку: в резервуаре засохла кофейная гуща.
На хромированной ручке виднелись жирные отпечатки пальцев. Нелли Аркадьевны, конечно, чьи же еще.
– Капучинная, между прочим! – Нелли Аркадьевна просияла. – Я себе новую купила, японскую. А эту выкидывать жалко, она же еще послужит. Хорошая машинка, бери.
Я посмотрела на гостей. Подруга Света отвела глаза в тарелку. Двоюродная сестра Даниила замерла, Даниил сидел в конце стола, ковырял салат.
– Спасибо, – я закрыла коробку.
После того как гости разошлись, Света задержалась, помогла убрать со стола. Мы мыли посуду вдвоем, она – тарелки, я – бокалы. Света сказала тихо:
– Она что, серьезно? С этой кофеваркой?
– Серьезно.
– И ты терпишь?
Я пожала плечами, потому что ответить было нечего.
Вечером попробовала поговорить с Даниилом. Он сидел перед телевизором, свитер натянул под горло, ноги положил на пуфик.
– Даниил, мне нужно поговорить про твою маму.
– Ну что опять?
– Кофеварка с грязью внутри, при гостях, вот что.
– Ну забыла помыть. Что такого? Она же от души подарила, Римм.
Он посмотрел на меня исподлобья, помолчал. А потом сказал то, что говорил всегда:
– Она моя мать, этим все сказано.
Кольцо в тот вечер я сняла и положила на тумбочку. Не специально, просто руки намылила и забыла надеть. Или не забыла. Сама не знала.
Через неделю я заехала к Нелли Аркадьевне и привезла банки, она собиралась мариновать огурцы на даче. У нее сидела соседка Зоя, громкая, прямая, такие женщины всегда говорят все, что они думают. И не жалеют потом.
Зоя пила кофе из новой японской кофеварки Нелли и рассказывала:
– Представляешь, Нелличка, у знакомых сноха на день рождения свекру подарила сковородку. Б/у! Со своей кухни! Завернула в газету и принесла.
Нелли Аркадьевна засмеялась, резко и коротко:
– Ну и невоспитанная девица!
– А я бы на месте именинника тоже обиделась, – сказала Зоя и отхлебнула кофе. – Получать чужое старье, знаешь, неприятно. Унизительно это, Нель.
Нелли Аркадьевна перестала смеяться. Поправила волосы за ухо, но как-то торопливо, без обычного удовольствия. Посмотрела в окно. Я стояла в коридоре с банками в руках и не двигалась. Зоя, конечно, говорила про чужих людей, но мне показалось, что про меня.
На следующий день, собираясь на работу, я открыла шкатулку, где лежало кольцо. Посмотрела на него. Мутный камешек, ободранная оправа. Нелли Аркадьевна сама проносила его целую жизнь, прежде чем отдать мне.
«Фамильное. Носи с гордостью». Я закрыла шкатулку, кольцо не надела. Потом надела. Потом опять сняла и положила в сумку, на всякий случай.
Через месяц пришло приглашение на юбилей Нелли Аркадьевны. Ей исполнялось… Впрочем, дама свой возраст уточнять не любила. Праздник намечался большой: вся родня, двоюродные, троюродные, соседи.
На юбилей я купила свекрови палантин. Хороший, кашемировый, теплого вишневого цвета. Выбирала долго, ходила по магазинам, трогала ткань, прикладывала к себе. Хотела, чтобы он был самый красивый. Завернула в подарочную бумагу, перевязала лентой.
Кольцо надела утром перед выходом. Намеренно. Оно сидело на пальце, как и обычно, великоватое, со съехавшим набок камешком. Я его поправила, хотя тогда еще не знала, что это был последний раз.
У Нелли Аркадьевны накрыли длинный стол, на кухне не поместились, вынесли в комнату. Белая скатерть, хрусталь: свекровь для себя умела стараться. Гостей набралось много, родня Даниила, соседи, подруги Нелли, младший сын с женой Таней. Таня, молоденькая, тихая, свекровь ее обожала: послушная, улыбчивая, не спорит.
Подарки стали вручать после горячего. Нелли Аркадьевна восседала во главе стола, маленькая, жилистая, в своей мужской рубашке навыпуск, и принимала свертки с видом королевы.
Я протянула палантин. Нелли Аркадьевна развернула бумагу, потрогала ткань, подняла бровь:
– Хорошенький. Только что мне, бабке, с ним делать? В магазин ходить?
Она небрежно повесила палантин на спинку стула за собственную спину. Даниил сидел наискосок от меня, разглядывал вилку.
Потом свой подарок протянула Таня. Коробочка маленькая, дешевая, внутри обычная кружка, белая, с надписью «Лучшей бабушке». Таких кружек полно в любом переходе.
Нелли Аркадьевна достала кружку, прижала к груди, расцвела:
– Ой, Танечка! Какая прелесть! Вот спасибо, родная!
Она поцеловала Таню в макушку, та порозовела от удовольствия. Я смотрела на это, часто моргая, как и всегда, когда нервничаю. Даниил говорил, что это у меня нервный тик. Может, и тик. Только в тот момент я поняла вещь простую и окончательную: дело не в подарках.
Для Нелли Аркадьевны Таня своя, а я чужая. Была, есть и буду.
Даниил вышел на балкон покурить. Я видела его спину за стеклом, сутулую, в свитере под горло. Нелли Аркадьевна повернулась к гостям и сказала с улыбкой:
– А знаете, что Римма мне в прошлом году подарила? Крем для рук. За копейки, в аптеке!
Крем стоил не копейки. Хороший крем, в красивой коробочке. Но я не стала поправлять, какая разница? Гости вежливо посмеялись. Кто-то крякнул.
Я посмотрела на свое кольцо. Мутный камешек, стершаяся позолота, чужая вещь на моем пальце. Я носила его столько лет, что осталась вмятина на коже, розовая бороздка, будто след от веревки.
Вот тогда я его сняла. Спокойно, двумя пальцами, как снимают перчатку.
Встала, обошла стол, положила кольцо перед Нелли Аркадьевной. Прямо на скатерть, рядом с кружкой Тани.
– Нелли Аркадьевна, вот ваше кольцо. Фамильное, помните? Вы мне его на свадьбе подарили. Говорили, носи с гордостью. Я носила. А теперь отдаю вам, пусть кому-нибудь другому достанется.
Сказала я это негромко, но за столом слышали все.
Нелли Аркадьевна посмотрела на кольцо, потом на меня. Рот у нее приоткрылся, волосы она поправить забыла. Протянула руку, взяла кольцо, сжала в кулаке. Щеки у нее пошли пятнами, некрасивыми, красными, как от мороза.
Никто не сказал ни слова. Таня уставилась в свою тарелку. Двоюродная сестра отпила из бокала, хотя бокал был пустой.
С балкона вернулся Даниил, посмотрел на мать, на меня, на кольцо в ее кулаке. Сел рядом и спросил тихо:
– Что тут было?
Тишина была такая, что слышно было, как за стеной у соседей работает телевизор.
С того юбилея прошла зима. Снег выпал, растаял, снова выпал. Я перебрала шкаф, сложила вещи по-другому: на полке, где раньше лежала шкатулка с кольцом, теперь стояла коробка с елочными игрушками.
Нелли Аркадьевна мне не звонила. Даниилу звонила каждое воскресенье, и он ездил к ней один, возвращался молчаливый, пах ее пирогами. Мне рассказывал мало. Иногда говорил:
– Можно было по-другому, Римм.
Я не спорила, может, и можно. Только я не знала как.
Родня, говорят, разделилась. Одни считали, что я обидела пожилую женщину на ее же юбилее, при всех. Другие говорили: поделом, сколько можно дарить обноски и удивляться. Нелли Аркадьевна, по слухам, рассказывала подругам, что невестка «сошла с ума», «устроила сцену» и «бросила ей фамильное кольцо, как собаке кость».
Кольцо она, впрочем, не выбросила. Положила обратно в шкатулку, из которой когда-то достала. Мне это рассказала Зоя, она по-прежнему ходила к Нелли на кофе.
Палец без кольца зажил быстро. Бороздка разгладилась, если не знать, что она была, не заметишь.
Я считаю, правильно поступила.