Они сидели в сквере на скамье под сенью старинных узловатых лип. Можно было назвать место романтичным, если бы сквер не принадлежал городскому мировому суду. Отсюда хорошо просматривалась пыльная кудрявая Фемида в повязке на глазах, с весами в одной руке и карающим мечом в другой. Кто-то из остряков примотал скотчем к гипсовой руке мобильник, намекая на телефонное право. Камеры не вычислили злоумышленника: он был щуплый, в глубоко натянутом чёрном капюшоне — таких у нас полгорода.
Лавочка в сквере была не скамья подсудимых и не вместительная скамейка запасных, тьфу, тьфу, чтобы не накаркать. На ней сиживало много разного народа: заявителей, истцов, ответчиков, свидетелей, групп поддержки. Любопытных пенсионерок, из разряда мимо проходили - если процесс открытый.
- Девушка, простите, запамятовал имя, - у него немножко заплетался язык, - вас не затруднит достать мой телефон? Провалился сквозь плашки, а у вас рука тоненькая.
Деревянная решетчатая скамейка была прочно заключена в бетонный параллелепипед — надо полагать, чтобы тоже не сбежала. Одна рейка выломана: уронишь в дыру вещь — прощайся. А у Веры Павловны рука как прутик. И сама худенькая, прозрачная, так и не налилась покойной бабьей полнотой.
При том, что мужу нравились женщины, чтобы было за что подержаться. В идеале - хлопнуть по мягкому месту, отлучиться к холодильнику за «балтикой», вернуться — а мелкое сотрясение филейных частей всё бы ещё продолжалось. И чтобы она хохотнула, взвизгнула, зарделась и сверкнула глазами. И чтобы была блондинка. Вот это да, вот это он понимает: настоящая женщина, а не какая-то доска в юбке. На досках-то он и на том свете належится. Спрашивается, зачем было жениться на худой и жеманной брюнетке?
***
Вера Павловна вышла замуж по восторженной любви, о какой пишут в книжках, кто же знал, что за алкоголика. Он стоически держался, ровно на сколько кодировался: на время ухаживания, свадьбы и медового месяца.
Алкоголик — это всегда центр притяжения, заставляющий членов семьи вращаться вокруг его, Алкогольного Высочества, хотелок, капризов, меланхолии, скандалов, исполненных драматизма запоев и не менее драматичных выходов из него. Засасывает, как в Чёрную дыру. Того гляди, канешь за горизонт событий в точку не возврата, только ножки мелькнут.
Про алкоголизм Вера Павловна написала бы диссертацию. Что не бывает бывших алкоголиков — бывают мёртвые алкоголики. Что не все травмированные женщины — жёны алкоголиков. Но все жёны алкоголиков — стопроцентные готовые пациентки психотерапевтов.
Муж, как дрожжевое тесто, бродил, зрел, заполнял кастрюлю, тупо вытесняя и душА вокруг всё живое, выпирал за края. Но тесто безмолвно, а муж бранился нехорошими словами. Вот этого Вера Павловна не стерпела — она была учительница словесности.
***
Про мат она тоже могла бы писать рефераты. Мат страшен, потому что убийца убивает тело, а сквернослов — душу. Одни в беде кричат: «О мой бог», а у других сплошной подзаборный «пи-и-ик».
Мат — это посыл во Вселенную: «Я — животное! И все вокруг — животные. И ты, Вера Павловна, ну да, тебя имею в виду — тоже животное! Изображаешь из себя мадам фу-фу, сюсю-мусю, чистенькой думаешь остаться? А вот тебе с головой — стой и обтекай».
Возможно, в прошлой жизни Вера Павловна была кисейной барышней в прюнелевых ботинках от Королёва. Сбивающей снег с каблучка гимназисткой румяной, взращённой на вальсах Шуберта и на хрусте французской булки.
Которая, тайком от маменьки, держала под подушкой запрещённую литературу и мечтала, под стать её тёзке из романа, о приходе сестры своих сестёр, невесты своих женихов - так поэтически она называла революцию. Её приход, наконец, покончит с многовековой народной дремучестью, с агрессивно-покорным рабством и на сверкающих крыльях перенесёт в прекрасное будущее. Любите его, стремитесь к нему, работайте для него, приближайте его. Там золотые тучные нивы, сады и рощи, лимонные и апельсинные деревья, смоковницы и виноградники, мелодичное пение и свободный труд красивых, свободных людей в белых одеждах.
Вместо этого город заполнила площадная матросская брань, сугробы покраснели от крови, стали дырчатыми и жёлтыми от справляемой прямо на улице малой нужды, окрасились потёками от выплеснутого из окон содержимого ночных горшков. Канализация-то в первую же зиму полопалась. Не успевшие сбежать в Париж барышни падали в обморок.
Да-с, Верочка Павловна, революция в белых перчатках не делается. Если бы сегодня невеста своих женихов, сурово сдвинув тонкие брови, спросила: не зря ли Рахметов гнил в петропавловском каземате, не напрасны ли были пролиты моря кровушки? О да, милая сестра, вот тебе лучезарное настоящее: впереди планеты всей по разверзшейся пропасти между богатыми и бедными.
***
Вера Павловна была категорической противницей изучения классики в школе. Хотите на всю жизнь привить непреодолимое отвращение к Достоевскому, Пушкину и Гоголю — внесите их в школьную программу. Дети должны читать то, что тайком листают под партой: про пятнадцатилетнего капитана, про Васька Трубачёва, про звездолёты и астронавтов…
Хотя... Читают ли они нынче вообще?
«Вау!» «Класс!» «Круто!» «Супер!» - «Ребята, у вас словарный запас Эллочки Людоедки». - «Афигеть, не парьтесь, Вера Павловна!»
Молодая коллега, только окончившая институт, пожимала плечами:
- Господи, прямо конец света. Ну лОжит, ну звОнит, ну моё кофе. Главное, чтобы люди росли хорошие.
Быть сегодня старомодной учительницей словесности - бич и наказание божие. Как-то забежала в кулинарию выпить чашку чая, рядом сидели девушки, сделанные одной нейросетью. Вздёрнутые носики с лёгкой россыпью золотистых веснушек, припухшие ротики, глаза бездонные и пустые, как Вселенная. Юные фемины бесцеремонно под самым носом Веры Павловны тыкали пальчиками в клавиатуру.
«Мы хотели любоваца звёздами. Звёзд было, сколько пищинок на пляже. Потом пошли шляца по кабакам». Как слышыца, так и пишыца.
«Пищинок — от слова «пищать»? - пошутила Вера Павловна. Её смерили взглядом: «Умная, что ли? Шла бы ты, тётя... в библиотеку».
Делить детей нехорошо. Они делились сами: на тех, кто грыз гранит науки, чтобы в будущем открывать микро- и макромиры. И тех, кто открывал банку пиваса перед телеком. «А скажи «мандарины». Как?! М*нда Ирины? Ха-ха!»
На родительскую помощь надеяться не приходилось. Напрасно Вера Павловна начинала родительские собрания с включения песни:
Хотите ли вы, не хотите ли,
Но дело, товарищи, в том,
Что прежде всего вы родители,
А всё остальное потом.
Потом астрономы, потом агрономы,
Пилоты, актёры, врачи и шахтёры…
И слышала в ответ от мам:
- Вау! Клёвый сингл.
***
А с мужем они развелись. Его сразу подобрала габаритная, фактурная блондинка— каких он любил. В первый же вечер он ввалился в драбадан, по привычке распушил павлиний хвост, как бывало перед размазнёй Верой Павловной.
Подруга жизни внимательно слушала. Молча смотрела. И молча же внушительным кулаком въехала в нос. На глазах нос приобрёл размер и цвет сливы — пожалуй, даже баклажана. Он всхрапнул, попёр на неё — и наткнулся на ещё более сокрушительный тычок.
Вот так. И никакого поиска первопричин и целеполаганий, никакой гнилой интеллигентской рефлексии и жертвенности Сонечки Мармеладовой, самоедства и самокопания, и анализа тонкой алкашьей душевной организации.
Все вместе взятые метания Веры Павловны, психотерапевтические сеансы и поездки к Неупиваемой чаше - заменил один животворящий антинаучный, нарушающий права человека удар кулаком в нос. И звонко поставленная точка сковородником по башке. Может, так и надо, и в этом заключалась посконная сермяжная правда?
Бывшего не узнать. Воцерквился, приобрёл «ладу гранту», возит в багажнике рассаду. «Лёлик, горшочки под помидоры кончились». Павлин оказался петух обыкновенный, ощипанный.
Ну и дай бог, думала уязвлённая Вера Павловна. В ней говорила досада, будто её обвели вокруг пальца.
Хотелось взять реванш. Не для него. Для себя. Преобразиться, отрастить волосы до копчика или, наоборот, постричься стильно ёжиком, как после тифа. Пронестись мимо в пудрово-розовом пальто, опахнув диоровской лавандой. Всё равно счастливой стану, даже если без тебя.
Для этого нужно было разбогатеть. Самый реалистичный способ — перебраться в Государство Москву, заняться там репетиторством. В Москву, в Москву — оазис посреди пустыни. Вот уж где наяву воплотился четвёртый сон Веры Павловны.
***
Громадное здание, великолепнее дворцов: чугун и стекло, чугун и стекло... (Да это же Москва-сити!) Везде алюминий и алюминий — ну тут автор промахнулся, везде пластик и пластик.
И с громадными столовыми, где одновременно принимают пищу тысячи человек, он не угадал. Это же гигантская зона какая-то: длинные ряды столов, оглушительный гул голосов, казённое звяканье ложек… Нынче как раз-таки индивид норовит отгородиться, юркнуть в норку, залезть с головой под одеялко — не трогайте меня.
А автор умилялся дальше:
«Старухи, старики, дети, которые не выходили в поле, приготовили всёэто. Готовить кушанье, заниматься хозяйством, прибирать в комнатах — слишком лёгкая работа. Ею следует заниматься тем, кто не может делать ничего другого».
Что?! Лёгкая работа: ползать, убирая чужую грязь, драить унитазы и жариться у плиты, готовя еду на тысячу человек. Да тут же налетит охрана детского труда, а современные моложавые пенсионерки излупят скандинавскими палками любого, кто обзовёт их старухами и покусится на их заслуженный отдых.
Так, о чём ещё мечтал автор?«Вокруг растянут полог. Из каждой колонны подымается фонтан, разлетающийся дождём вокруг: они изменяют температуру, как хотят».
Что ж, осталось возвести над государством Москвой голубой хрустальный купол. Там у вас могут бушевать какие угодно ненастья, а здесь свой ровный, комфортный микроклимат, голубое небо и вечные плюс 23.
***
Но вернёмся в сквер, где пьяненький сосед попросил Веру Павловну поднять упавший телефон. Везёт ей на алкоголиков. Хотя пустая стограммовая бутылочка от коньяка, которую мужчина бережно опустил в урну, свидетельствовала о его воспитанности, и что выпил он немного.
Она вздохнула, поддёрнула рукав светлого плаща, сквозь щель запустила узкую руку в земляную влажную полутьму. Там образовалась нелегальная помойка: шуршала шелуха от семечек, белели пропихнутые масляные бумажки от пирожков, фантики, скомканные чеки, автобусные билетики, жвачки и прочая гадость. Телефон трижды срывался, не пролезая сквозь гладкие, отполированные множеством задов дощечки. И всё-таки был спасён. Брезгливо отряхнула рукав: прилипла сигаретная пачка.
- Премного благодарен. Ручку позвольте…
- Вы пьяны, - сказала бы она, если бы ей было двадцать лет. Или тридцать. И с негодованием вырвала бы руку. Но она давно выбыла из рядов тургеневских девушек, да чего там, того гляди попросят на выход из бальзаковского возраста.
Он задержал её руку в своей, всмотрелся:
- Сложный перелом лучевой кости со смещением, годиков пять назад? Отлично коллеги собрали, ювелирная работа.
Тут следует сказать, что наша странная парочка только что вышла из зала суда, оба проходили по делу о взяточничестве. Он - обвиняемый, она - взяткодатель.
***
Кто же знал, чем обернётся обращение в приёмный покой, куда она попала… с занозой. Звучит несерьёзно — а на самом деле острая щепка вонзилась глубоко под кожу - хлестало как из резаного поросёнка. Называется, сходила с классом на костёр, показала детишкам, как рубить топором валежник.
Пока то-сё, пока скорая привезла в город — наступила глубокая ночь. Увечного люда собрался целый коридор — с кровотечением её приняли вне очереди. Было неудобно перед людьми. Травматолог — лица за маской не видно, только сверкали очки, лёгкая рука — вынул щепку, даже боли не почувствовала. Сноровисто зашил повреждённый сосуд и рану.
Каждый труд должен был достойно оплачен. Хотя бы шоколадкой, но откуда взять шоколадку в час ночи? Она, краснея и бормоча слова благодарности, потянула из кошелька тысячную бумажку… помедлив, прибавила пятисотку (для медсестры). Смутилась, что выглядит как плевок, подачка, как оскорбление… нащупала пятитысячную купюру. Это были последние деньги. Ну да ладно, до аванса протянет.
К несчастью, дверь в коридор была открыта. С ближайшего стула с самолётным рёвом сорвалась пациентка:
- Во-от! Такие, как вы, врачей развращаете. Я женщина беззащитная, слабая, у меня денег на взятки нету!
Пришибленной, зашуганной очереди, наконец, указали виновника всех её бед. Потрясая конечностями и костылями, калеки набились в кабинет, в толкучке частично, бессмысленно и беспощадно порушили жиденькую больничную мебель.
Опорный пункт располагался рядом. Слава богу, обошлось без масок-шоу. Без омоновцев с автоматами и наручниками, укладывающих государственного преступника и взяточника мордой в пол.
При задержании доктору разбили очки, он вспылил, локтем задел бронежилет - и одну ночь провёл за решёткой (в перерыве в суде рассказал Вере Павловне, она ахала).
Публика в «обезьяннике» попалась интеллигентная, с юмором. Посмеивались над бомжем, который, благоухая трёхмесячной немытостью, едва ворочая языком, требовал один телефонный звонок и вызвать личного адвоката — пока дежурный не пообещал вызвать ему юшку из носа и посоветовал меньше смотреть иностранную фантастику.
Расспрашивали благообразного бородатого мужичка:
- Тебя за что взяли?
- За яйца.
- Ну, нас здесь всех за фаберже ухватили, а тебя-то конкретно за что? Вон, доктор загремел за пять тыщ взятки, тот старичок ляпнул чего не следует. А ты чего натворил?
- Дак говорю: за яйца. Две кассеты в «Магните» забыл пробить, - и опасливо: - Вы меня, это… не примешивайте. Я патриот своей Родины.
- Патриот, а яйца тыришь.
***
Она благоговела перед людьми в белых халатах, особенно перед хирургами. Они тоже вершили суд и неотвратимым взмахом карающего скальпеля отсекали гниль, вырезали раковые опухоли, вскрывали набухшие гнойники.
У Веры Павловны хирурги спасли папу с обширной аневризмой сонной артерии. Заденешь сосудисто-нервный пучок — и человек овощ. Скупо в эпикризе отчитались: «Проведено пережатие артерий, удалены множественные тромбы, артерия восстановлена с помощью трансплантата из собственной вены. Кровоснабжение мозга полностью восстановлено». Операция длилась одиннадцать часов.
По логике, у операционной должна быть расстелена и усыпана розами красная ковровая дорожка. И чтобы усталых, бледных героев встречала рукоплещущая толпа и софиты. И после кофе-брейк и блиц-интервью развезти по домам в бронированных автомобилях с мигалками. А наутро чтобы их имена не сходили с первых газетных полос.
Вместо этого она разворачивала горячие новости и узнавала, как сотрудник МЧС, рискуя жизнью, спас человека и, добрая душа, снял с дерева кошку. За свой подвиг получил очередное звание и золотые часы.
Вообще-то, рисковать жизнью — это будни служивых, за что и полагаются разные плюшки и преференции. А как же подвиг врача, который ежедневно спасает больных - это же сколько золотых часов за жизнь ему полагается? А учителя, который каждый день входит в класс как в клетку с тиграми? Наконец, сторожа дяди Васи с берданкой - он каждую смену рискует быть укокошенным грабителями?
***
Решение суда тогда ограничилось милосердным штрафом. Вышли вместе, под Фемидой он на прощание горячо, по-товарищески, долго тряс ей руку, и они разошлись. А ведь рядом был ресторанчик, где они вполне могли взять столик, посидеть, отметить маленькую победу. Он бы за бокалом красного сказал:
- А всё-таки у нас с вами самые замечательные, самые нужные профессии.
Она бы с готовностью подхватила брошенный мяч:
- Судя по зарплате, нет.
- Ошибки врачей дорого обходятся людям,- отпасовалбы он. А она бы с жаром бросилась доказывать, что ошибки учителей не такзаметны, но в конечном итоге обходятся не менее дорого. Ни много ни мало,от этого может полететь под откос судьба целой страны.
Взять крошечную закорючку, запятую во фразе:«Жить нельзя умереть». Или вот есть такое языковое понятие —эвфемизмы: невинная, мягкая замена слов. Воровство подменили солидным словом «коррупция». Предательство — благозвучным «лоббированием». Грабёж — оффшором. Правду - ложью.
А ведь достаточно назвать вещи своими именами- и пелена упадёт с глаз. Треть девочек в её классе мечтает стать эскортницами. Но ни одна — проституткой! Вот какова сила слова.
***
И прошли годы. Верно подмечено: день тянется долго — жизнь пролетает быстро. Как в стихотворении:
Глаза открываешь — восемь.
Сходил в магазин — среда.
Сварил себе кофе — осень.
Прилёг отдохнуть — зима.
Неожиданный звонок — доктор! Надо же, сохранил номер. Назначил срочную встречу на той скамейке. Как он состарился, голова поголубела от седины. А вот Вера Павловна в отражении родного трюмо в спальне ничуть не менялась. Правда, с групповых фотографий очередного школьного выпуска и из беспощадных зеркал примерочных на неё глядела незнакомая, блёклая женщина — не любим чужих зеркал.
- Это чёрт знает, что такое! Вы не поверите, да никто не поверит, - он запускал длинные пальцы в волосы, ерошил, морщился, смеялся, проводил ладонью по лицу. От него пахло коньяком.
- Вы не думайте, я не пью.
Оно и видно. Поймал её взгляд, осуждающий порожнюю стограммовую бутылочку.
- То есть было дело, расслаблялся, без этого никак. Люди благодарят: шоколадкой, коньяком…
- Пятью тысячами, - напомнила она.
- Да уж, не приведи бог. Народ простой, несут: чтобы бутылка фигуристая да на этикетке больше золота и звёздочек. Ну и знатно траванулся палёнкой, чуть богу душу не отдал. С той поры глядеть не могу. Разве что в самых крайних случаях, и только из сетевых…
- Сейчас и есть тот крайний случай?
- Вы, Верочка, своей маленькой рукой мне судьбу перевернули. Помните, выручали телефон из-под скамейки? Ещё сигаретная пачка пристала. А у меня со школы дурацкое хобби: коллекционирую пачки от сигарет. Смотрю, марка редкая, сунул в карман, да и забыл. Куртку увёз к матери на дачу, она там лет пятнадцать висела на гвозде. И вот матушка требует избавиться от барахла. Приезжаю, гружу всё в мешки, в том числе куртку. В кармане машинально нащупываю пачку — и, прежде чем выбросить, обращаю внимание на странную абракадабру из цифр, букв.
А у меня пациент увлекается трейдингом: это, говорит, адрес криптокошелька и сид-фраза! Сто лет назад кто-то рассеянный с улицы Бассейной записал да и забыл, пропихнул пачку под скамейку, вместо урны. Кто же знал, что крипта взлетит до небес.
Он снова расчёсывал пальцами волосы, крутил головой, снимал очки, протирал и надевал их.
- Вот: богат, как Крёз. Хорохорюсь, а внутри ощущение пустоты, равнодушия и усталости. Будто три смены отпахал. Половина денег — ваша, Вера Павловна. Хотите — езжайте на острова, хотите — в кругосветный круиз.
Жаль, что это не сон. Во сне он бы сказал: «Поедемте вместе». Взял бы её руку в свою и восхитился её сохранившейся девичьей тонкостью и гибкостью. А Вера-то Павловна уже в мечтах, эх!.. Раскатала губу старушка, сказали бы ученики. Иногда словарный запас Эллочки Людоедки бывает удивительно точным и ёмким.
- А... вы?
- Признаться, давно есть голубая мечта: открыть частный кабинет. Плата символическая. Чтобы люди не оскотинивались, чтобы всё достойно, без грызни. Медицина — это ведь область между тем светом и этим. Между Богом и человеком. А из неё сделали сливной бачок. Половую тряпку. Швырнули с пьедестала: «Подай — принеси -пшла вон». («Как и учителей», - опечалилась Вера Павловна).
- В штате только я и медсестра Надюша, на старости лет расписались. Да вы её помните, она вам рану перевязывала.
***
Прекрасная возможность уехать: здесь её ничто не держит. А вот держат. Тигрята в клетке, которых она худо-бедно приручила и теперь за них в ответе.
И будет Вера Павловна входить к деткам в клетку снова и снова: учить их думать, хоть самую малость. Иметь обо всём своё собственное суждение. Спорить, сомневаться, не сотворять себе кумира. Ощущать чужую боль, как свою собственную. Отличать правду от лжи, добро от зла, чёрное от белого. Быть Личностью, а не «пищинкой».
Что касается денег… Хорошо бы устроить такой сенсорный класс, где оживут герои классики: Печорин, Базаров, Наташа Ростова. Не ходячие мумии, а живые, мучающиеся, совершающие ошибки люди.
А если серьёзно: то, о чём мечтает Вера Павловна, не купить ни за какие деньги.