— Оль, доча, ты только не пугайся. Беда у нас.
Я отложила красную ручку. Перед глазами — раскрытая тетрадь четвёртого «Б». Полина Кузнецова, диктант «Осень в лесу», в слове «листопад» одно «т». Закрыла стопку. На стене у нас старые «Электроника», часы с зелёными цифрами, было двадцать минут седьмого.
— Что стряслось, мам?
— Серёжа... ну, он в долгах. Коммуналка. Девяносто тысяч. Грозятся газ отключить, свет. У них же Артёмка, ему в школу скоро.
— С весны не платили?
— Ну с зимы, доча. Они же в марте вернулись, ну ты помнишь, какие у Кристины проблемы с давлением были, не до квитанций.
Я ничего не помнила. Кристина — это жена брата, тридцать пять лет, ни дня не работала, в декрете уже шесть лет — Артёмке только-только шесть исполнилось. У Кристины проблемы со всем по очереди, по мере появления нужды.
— Мам, девяносто тысяч — это где-то восемь месяцев неуплаты. Они квартплату вообще не вносят?
— Доча. Ну ты не суди. Серёже на складе сейчас зарплату в конверте платят, а Кристина...
— Мам. Давай ближе к делу.
— Ну ты ж помнишь, доча. Когда ты болела. Мы же тебе все скинулись. И Серёжа, и я, и Лидка, подруга твоя. Двести пятьдесят на операцию. Теперь твоя очередь.
Я помнила. Я помнила всё, до копейки. И именно поэтому я сейчас положу трубку, переведу девяносто тысяч и не скажу ни слова.
Потому что спорить с матерью — это как пробивать лбом стекловату. Уйдёт два часа, силы и нервы, а она потом неделю обижена будет. Звонить через неделю не я, а она. И первое, что скажет, — «доча, что-то ты у меня нервная стала».
— Мам. Карту скинь. Сегодня переведу.
— Спасибо, доча. Ты у меня хорошая.
Хорошая. Сорок один год «хорошая». Сорок один и три месяца, мне в феврале было.
Положила трубку. Подошла к окну. Во дворе наш дворник Равиль кидал реагент на лёд лопаткой — у нас в Твери в феврале гололёд хуже января.
Соня сидела за столом в зале с учебником математики. Две косички, носки разные — один синий, один в полоску. Одиннадцатый год пошёл, ей нравится одеваться так, чтобы «прикольно». Я не мешаю.
— Мам. Я не понимаю, чем дробь от деления отличается.
— Ничем, Сонь. Это одно и то же.
— А почему два разных названия?
— Чтобы детей мучить.
Она засмеялась. Я перевела через приложение Сберу девяносто тысяч с подписью «Маме, для С.». Закрыла телефон. Соня сделала вид, что не заметила.
Вторая попытка пришла через три месяца. Май, у нас уже зелено, но ещё холодно, отопление не выключили. Я сидела в учительской после уроков. Звонок.
— Оль. Доча. Ты только не нервничай.
— Что?
— Серёжа просит. Кристина приболела. Лекарства нужны, сорок тысяч. Дорогие, импортные.
— Мам. Я перевела девяносто в феврале. Серёжа не вернул ни рубля.
— Ой, ну ты считаешь, что ли? Доча. Он сам не может попросить, ему стыдно. Я за него. Он отдаст, ты не сомневайся.
— Что у Кристины?
Пауза.
— Ну... женское. Я сама толком не поняла. Гормоны какие-то.
«Гормоны какие-то». У Кристины их в этой жизни было больше, чем у фермы из триста коров. Каждый месяц новый диагноз, и каждый — повод не идти на работу, на которую её никто и не звал.
— Мам. Я ему верить перестала. Не отдаст.
— Доча. Это твой брат.
И вот это «это твой брат» она говорила всю мою жизнь. Как заклинание, как пароль. Произнесёшь — и любой счёт обнуляется. Серёжа разбил мне в восемь лет фарфоровую куклу — «это твой брат, не плачь». Серёжа в семнадцать пропил мою стипендию — «это твой брат, поймёт». Серёжа на свадьбу подарил мне и Виталику пачку макарон со словами «остроумно, да?» — «это твой брат, у него юмор такой».
Виталик тогда посмеялся. Виталик у меня терпеливый. Ровно поэтому он от меня и ушёл четыре года назад — у него закончилось терпение. Не на брата. На мою маму.
— Мам. Слушай. Я переведу. Но это последний раз. Скажи Серёже.
— Скажу, доча.
Я перевела сорок. Соне в тот месяц обещала купить новые кроссовки на лето, с подсветкой — она хотела как у одноклассницы. Купили обычные, белые. Соня сказала: «Мам, у меня и нормальные есть». Десять лет, а уже умеет так говорить, что мне внутри что-то дёрнуло.
Сорок тысяч — это, между прочим, моя зарплата. Я учитель начальных классов в школе номер двадцать три, по тарифной сетке плюс надбавки, минус вычеты — выходит в среднем сорок две — сорок четыре тысячи. Всё.
Серёжа не отдал ни рубля. Я и не ждала.
В сентябре началось у Сони.
Я заметила в первую неделю учебного года, она вернулась со школы и пошла в свою комнату, не сказав ни слова. У нас обычно — шкаф, переоделась, бутерброд, рассказывает, кто что сделал. А тут — молча. Я постучалась.
— Сонь?
— Мам. Я переведусь.
— Куда?
— В двадцать восьмую. К бабе Зое внучке.
— А что в нашей?
Молчание. Потом голос задрожал, и она зажала рот рукой, будто не хотела, чтобы я услышала, как она плачет.
Через неделю я разобралась. Девочка в их классе, новенькая, привезла из Москвы привычку снимать всех на телефон и выкладывать в общий чат с подписями. Соня попала в её прицел дважды — раз про разные носки, второй раз про «дешёвый» пенал. Видео разлетелось. К Соне в школе уже подходили из других классов. Учительница их, Ангелина Викторовна, разводила руками: «Ну дети же, ну вы пообщайтесь сами с родителями».
Я ходила к директору. Директор тоже разводила руками. Я ходила к матери девочки — мать сказала, что её ребёнок «творческая личность», и вообще «Сонечке нужно учиться смеяться над собой».
Я документы забрала. Перевод — это был сентябрь и часть октября, нервотрёпка, поликлиника для медкарты, очереди. Соня по ночам ко мне приходила, ложилась рядом и не спала. Я тоже не спала.
В одну из этих ночей я позвонила матери. Не за деньгами — мне ничего не было нужно от неё, кроме голоса. Просто чтобы кто-то старший сказал: «Оль, ты молодец, что ходишь по школам, всё у Сони наладится».
Был час одиннадцатый, поздновато, но мама всегда поздно ложилась.
— Мам.
— Что, доча? Случилось чего?
— У меня тяжело. С Соней. Травят в школе. Я документы забрала, вожу её по новым школам.
— Ой, доча. Ну у всех проблемы.
— Мам. Мне просто... поговорить.
— А у Серёжки на складе тоже неприятности. Начальник смены поменялся, прицепился к нему. Грозится премию срезать. Серёжа переживает.
— Мам.
— Доча. Ну ты сильная, ты справишься. У тебя всегда так. А Серёже тяжелее, он же мужчина, ему семью кормить.
Я положила трубку посередине её фразы. Стояла на кухне в халате и смотрела в чёрное окно. На улице шёл дождь, я слышала, как он стучит по жестяному отливу.
Соня вышла из своей комнаты в пижаме, маленькая, бледная, с подушечной прядью на лбу. Прижалась лицом ко мне в живот.
— Мам. Бабушка опять?
— Да.
— Мам. А зачем мы к ней ездим?
Я ничего не ответила. Я не знала зачем. Я ездила к ней с восемнадцати лет в её однушку на Чайковского, привозила продукты, чинила стиральную машину, мыла окна на пасху. Серёжа за все эти годы ни разу с ней не съездил даже на дачу — а у мамы дача в Калашниково, она там до сих пор картошку сажает, в шестьдесят пять. Картошку для Серёжи. Он приезжает осенью на «Кашкае», грузит мешки и уезжает.
В конце октября я приехала к брату забрать Сонину детскую куртку. Я отдавала её Артёмке два года назад, когда Соне стало мала — тёплая, с капюшоном, на пуху, я её на скидке покупала за восемь тысяч. Сейчас Артёмка из неё тоже вырос, я подумала: заберу, в школу при детдоме отдам, у нас рядом такая.
Кристина открыла дверь в шёлковом халате. Свежий маникюр, бордо с блёстками. Ресницы. Тонировка волос «холодный блонд», свежая, корней нет.
— Ой, Олечка, заходи. Серёжа в гараже, у машины колесо.
Я зашла в коридор. И застыла.
Кухня у них — открытая планировка, видна с порога. Новый гарнитур, белый, с фасадом под глянец, со встроенной микроволновкой. Раньше там стояла старая «Хельга» от свекрови, я её помнила, Кристина её называла «гроб». Теперь — глянцевый блок, островок с барными стульями. На пол прислонён телевизор размером с мою стену, в плёнке. Семьдесят пять диагональ, не меньше. Рядом — коробка от робота-пылесоса. Я зрение не теряла, прочитала: «Xiaomi». Сверху — наклейка с ценой магазина, не сорванная: пятьдесят восемь тысяч девятьсот.
— Мы тут немного обновились, — сказала Кристина, беспечно. — Серёжке премию хорошую дали, он же на складе теперь старший по смене. И я подрабатывать начала, маникюр на дому. Видишь?
Она показала мне руку.
— Вижу.
— Ой, ну чай хочешь?
— Кристин. Я за курткой. Серёжа сказал, она в кладовке.
Я нашла куртку сама. Кладовка была забита коробками: новые шторы, новый чайник, ещё что-то в плёнке. Куртка лежала в углу, скомканная, в пятнах кетчупа. Я положила её в пакет.
— Олечка. А ты как? Соня как?
— Нормально.
Я вышла. Лифт ехал долго. На улице меня ждала «Лада Гранта» девятилетка, моя, белая, царапина на правой задней двери. Я села за руль и сидела минут пять, не заводила.
Девяносто тысяч — это был робот-пылесос с премиальной шваброй и часть кухни. Сорок тысяч на «лекарства» — это, наверное, остаток гарнитура.
Я доехала до дома и не сказала Соне ничего. Куртку в школу при детдоме так и не отнесла. Положила в шкаф на верхнюю полку.
Я не спала в ту ночь. В шесть утра встала и пошла на кухню. Зажгла свет. Сидела с кружкой воды и думала про октябрь восемнадцатого года.
Семь лет назад. Мне было тридцать четыре. На УЗИ — «образование, объём пятнадцать сантиметров». Гинеколог — пожилой, в очках, с татарской фамилией Хабибуллин, спокойный — сказал, как чаю предложил:
— Вам в стационар. Срочно. Желательно платно, очередь по ОМС месяц, тянуть нельзя.
Платная операция в нашей областной по моему профилю — двести пятьдесят тысяч.
У меня на карте было сорок. У Виталика на карте — шестьдесят, он тогда работал в «Альфе» инженером. Накопления у нас — тридцать тысяч на отпуск в Анапе. Сто тридцать всего. Не хватало ста двадцати.
Я позвонила маме. Тогда ещё звонила.
— Мам. У меня операция.
Тишина.
— Доча. Что нужно?
— Сто двадцать тысяч.
Тогда — она дала. Сразу. Сто двадцать. Я знаю откуда: продала свою «Ладу Калину» 2012 года какому-то мужику с «Авито» за сто двадцать, деньги в тот же день перевела мне. Серёжа дал десять. Сказал: «Сестра, больше не могу, у меня ипотека и ребёнок маленький». Сказал и не пришёл в больницу ни разу. После операции, через две недели, написал в мессенджере: «Ты как? Жива?» И всё.
Лида, моя подруга со школы, дала пятьдесят. Без процентов, без срока. Я отдала через год, по чуть-чуть.
Двести пятьдесят набралось. Меня прооперировали. После операции врач — тот же Хабибуллин, в очках — сказал ровно, в коридоре:
— Ольга Михайловна. Второго ребёнка не планируйте. Технически — вряд ли.
Виталик в коридоре стоял рядом. Он держался ровно, но я по затылку видела, что ему сейчас тоже плохо. Соне было три года. Через четыре года он ушёл. Не из-за этого, конечно. Но «и из-за этого тоже» — это всегда есть, в каждом «не из-за этого».
И вот теперь, спустя семь лет, мать звонит мне и говорит: «Мы все скинулись».
Из «всех» реально скинулись она и Лида. Серёжа дал десять и не пришёл. Но в маминой картине мира семья — это «мы». А «мы» — это те, у кого общая фамилия, общий долг, и общий мужчина в самом начале — Семён Палыч, мамина первая любовь, отец Серёжи. Я знала. Я знала с пятнадцати лет, когда тётя Зина по пьяни мне рассказала. Семён Палыч уехал в Свердловск через полгода после Серёжиного рождения. Мама не удержала. Через четыре года был мой отец — «ошибка», как мама всю жизнь говорила вслух при гостях, я слушала с детства. А когда я была годовалая, Семён, говорят, приехал в Тверь однажды, увидел маму с чужим младенцем на руках и развернулся обратно. Так мама эту историю себе и сложила: Семён ушёл насовсем из-за меня. Я была живым доказательством, что он не вернётся.
Серёжа — последняя ниточка к Семёну. Я — нитка, оторвавшаяся.
Поэтому я с восемнадцати лет ездила к ней с продуктами, мыла окна на пасху, чинила стиралку. Я отрабатывала не операцию. Я отрабатывала факт своего рождения. Только я думала, что когда-нибудь отработаю и она меня заметит. Сорок один год думала.
Прошёл год.
Брату дали под зад в августе. Не из-за начальника смены, а просто так — оптимизация, склад продали, штат урезали наполовину. Сергея сократили среди первых. Кристина закатила истерику на полрайона, мне передавали через мать: «Кристина не понимает, как она будет в фитнес ходить теперь».
Звонок раздался через две недели после Серёжиного увольнения. Я вернулась с работы — у нас в школе был педсовет, готовились к 1 сентября. Соня уже жила в новой школе год, успокоилась, нашла подругу.
— Оль. Доча. Ты только сядь.
Я слышала её интонацию и знала, что сейчас будет.
— Что, мам?
— Серёжу сократили. У них ипотека. Платить нечем. Они так и так Кашкай продают, но не закроют. Им сто пятьдесят тысяч надо, перекрыть платежи на три месяца, пока он работу ищет. Ты же знаешь, он будет искать.
Я молчала.
— Доча. Ты слышишь?
— Слышу, мам.
— Ну?
И тут я сделала вдох. Спокойно. И сказала ровно те слова, которые она сказала мне в октябре прошлого года, когда у Сони был ад.
— Мам. У всех проблемы. Серёжа сильный, он мужчина. Справится.
Тишина.
— Что?
— Ну ты сама говорила. Когда у меня с Соней было. «У всех проблемы». «Ты сильная». Помнишь?
— Доча. Как ты можешь?
— Мам. Я могу. Потому что ты научила. Сорок лет учила. Я хорошая ученица.
— Это твой брат.
— Это твой сын, мам. Помоги. У тебя дача в Калашниково. Она стоит, продай. Я знаю, ты её Серёжке оставить хотела по завещанию. Так пусть лучше при жизни послужит.
— Доча. Ты не понимаешь.
— Понимаю, мам. Я только сейчас всё поняла. Прости меня.
— За что?
— За то, что я сорок один год была дочкой по остаточному принципу. И не уходила. Ходила к тебе с продуктами, чинила тебе стиралку, мыла окна на пасху. Ждала, пока ты заметишь. Ты не заметишь, мам. Я перестала ждать. Удачи Серёже.
Я положила трубку.
Серёжа мне не написал. Кристина не написала. Мать тоже больше не звонила.
Дачу она не продала. Какую-то часть Сергей перекрыл продажей «Кашкая», какую-то — взял потребительский в банке под двадцать восемь годовых. Платят, выкручиваются. Кристина устроилась в салон, маникюр на дому быстро надоел заказчицам. Работает три дня в неделю, как может.
В октябре, через два месяца после того разговора, я столкнулась с Раисой Степановной в «Магните». Это мамина подруга по подъезду, лет семидесяти. Я её знаю с моих десяти лет.
Она стояла у касс, узнала меня, остановила.
— Оль. Бессовестная ты.
Я даже не сделала вид, что не поняла. Поставила пакет молока на ленту.
— Раиса Степановна. Мне дальше слушать или вы сейчас сами скажете и пойдёте?
— Мать у тебя одна, Оля. Серёжку как родного никогда не любила, всю жизнь между вами стенка. А она же её рвёт на двоих, последнее тебе отдавала, когда ты болела. А ты теперь? В трудный момент?
— Раиса Степановна. А вы знаете, что мама делала, когда у моей дочери было хуже, чем сейчас у Серёжи? Когда её в школе травили, когда она ночами не спала?
Раиса Степановна замолчала.
— Не знаете. Вам мама про это не рассказывала. Она вам про мою операцию рассказывала. Тоже кое-что забыла упомянуть — что я ей семь лет помогала, после того как она помогла мне. Каждый месяц. Продукты, лекарства, дача. Не считая. Один раз я попросила у неё не денег, а слов — слов не дали. Спросите у неё, что она сказала мне про Соню в октябре прошлого года. Только спросите, Раиса Степановна. Не передёргивайте.
Кассирша смотрела. Очередь — две женщины и мужчина — стояла молча.
— Я плохо тебя знала, Оля, — сказала Раиса Степановна и пошла. Не «прости», не «извини». Просто «плохо знала».
Я заплатила за молоко и вышла.
Соня в этом году пошла в шестой класс. У неё подруга — Алиса Бойко, добрая, скромная. У них кружок робототехники по средам. Я вожу их обеих — мать Алисы работает посменно, мне несложно.
Виталик иногда забирает Соню на выходные. Он женился, у него мальчик родился. Соня к нему ходит, возвращается тёплая. Я уже не ревную.
А мать я ни разу не позвонила. И она меня — ни разу.
Иногда я думаю: правильно ли я тогда, в августе, сказала ей те слова? Может, надо было перевести сто пятьдесят тысяч и забыть? У Артёмки же бабушка. У Серёжи же сестра. Кровь же. Может, я просто отомстила за «у всех проблемы» — и тем самым подписала, что мать у меня закончилась пока живая? А когда она умрёт — она ведь умрёт, ей сейчас шестьдесят семь, давление, ноги болят — я приду на похороны, и мне там Раиса Степановна со всем подъездом скажет «бессовестная»? И я буду стоять, и нечем будет ответить? Кровь не вернёшь. Те слова — тоже.
А может, наоборот — я правильно научилась говорить «нет» в сорок один. Поздно, конечно. Но лучше так, чем за восемь месяцев до маминой смерти подойти к её кровати и в последний раз кивнуть, как собака на её зов. Потому что не научилась.
Все долги пересчитаны. Только куртка ещё висит у меня на верхней полке шкафа — потёртая, с пятном от кетчупа. Я не знаю, кому её теперь возвращать.