— Вот, посмотри на это! — Максим швырнул на кухонный стол помятый белый конверт. — Ты думала, я совсем дурак? Думала, я буду кормить чужого ребенка и улыбаться?
Я отложила погремушку, стараясь не разбудить маленького Тёмку, который только что уснул в колыбели. Сердце неприятно кольнуло. Тон мужа не предвещал ничего хорошего.
— Максим, ты о чем? Что это за конверт? — я потянулась к столу, но он прижал бумагу ладонью.
— Не прикидывайся, Оля! — закричал он, и я вздрогнула. — Мама была права. Она с первого дня говорила, что ты вертишь хвостом. Что Тёмка на меня ни капли не похож! Я не верил, спорил с ней, а теперь…
— Что — теперь? — мой голос сорвался на шепот. — Что там написано?
— Там написано, что я — не отец! — он буквально выплюнул эти слова мне в лицо. — Вероятность отцовства — ноль процентов! Ноль, понимаешь?
Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. В голове зашумело, а перед глазами поплыли черные пятна.
— Этого не может быть, — прошептала я, хватаясь за край стола. — Максим, это какая-то ошибка. Ты же знаешь… у меня никого не было. Никогда.
— Конечно, — подала голос Нина Игоревна, бесшумно появившаяся в дверях кухни. — Все вы так говорите. «Ошибочка вышла», «я святая». А бумажка-то официальная, из лаборатории. Против науки не попрешь, милочка.
Она стояла, сложив руки на груди, и на ее губах играла едва заметная, торжествующая улыбка. В этот момент я поняла: она ждала этого три месяца. С самого рождения Тёмки.
— Максим, посмотри на меня, — я сделала шаг к мужу, пытаясь взять его за руку. — Ты же знаешь, как мы ждали его. Как ты радовался двум полоскам. Помнишь?
— Не трогай меня! — он отшатнулся, словно от прокаженной. — Я верил тебе. Я, как последний идиот, ночами не спал, колыбельку собирал. А ты… ты просто подсунула мне чужого выродка!
— Не смей так называть моего сына! — вскинулась я. — Он твой! Я не знаю, что в этой справке, но это ложь!
— Ложь? — Нина Игоревна подошла ближе и выхватила справку из-под руки сына. — Тут печати стоят. Подпись врача. Генетическая экспертиза, Оленька. Это тебе не гадание на кофейной гуще.
— Где вы делали этот тест? — я перевела взгляд на свекровь. — Максим, когда ты брал материал? Я не видела, чтобы ты что-то делал.
— А мне и не надо было твое разрешение, — хмуро ответил Максим. — Мама помогла. Она взяла соску Тёмки, когда ты в душе была. Отнесла в клинику к знакомым. Чтобы все было по-тихому, без скандалов.
— По-тихому? — я нервно рассмеялась. — То есть твоя мать берет соску, несет ее куда-то, и ты веришь результату, который она тебе приносит?
— Я сам забирал конверт! — рявкнул Максим. — Лично из рук администратора! Так что не смей обвинять мою мать. Она открыла мне глаза.
— Максим, сынок, не трать на нее время, — вкрадчиво произнесла Нина Игоревна. — Собирай вещи. Тебе здесь больше делать нечего. Пусть катится к тому, от кого нагуляла.
— Куда я покачусь с трехмесячным ребенком на руках? — я со слезами на глазах посмотрела на мужа. — Максим, опомнись! Это твой сын. Посмотри на его уши, на пальцы… он же твоя копия!
— Уши? — он горько усмехнулся. — Уши — это не аргумент. Аргумент — вот этот лист. Я ухожу, Оля. Завтра подам на развод. И на оспаривание отцовства. Чтобы ни копейки алиментов ты от меня не получила.
— Ты серьезно? — я не верила своим ушам. — Ты просто так уйдешь? После двух лет брака? Из-за какой-то бумажки, которую организовала твоя мать?
— Эта «какая-то бумажка» — приговор твоему вранью, — отрезал он. — Вещи я заберу позже. Ключи оставлю на тумбочке.
Он развернулся и вышел из кухни. Я слышала, как в прихожей хлопнула дверь. Нина Игоревна задержалась в дверях еще на секунду.
— Ну что, допрыгалась? — прошипела она. — Я же говорила тебе еще на свадьбе: ты моему сыну не пара. Теперь он свободен.
— Уходите, — тихо сказала я. — Убирайтесь из моего дома.
— Это дом моего сына! — гаркнула она. — И скоро ты из него вылетишь вместе со своим… сокровищем.
Когда дверь закрылась и за ней, я просто сползла по стенке на пол. Тёмка в комнате заплакал, почувствовав мою тревогу. Я заставила себя встать, подойти к колыбели и взять его на руки. Маленький, теплый, пахнущий молоком — мой сын. И я знала на миллион процентов, что он — сын Максима.
Через час ко мне приехала Лена, моя лучшая подруга. Я позвонила ей в полной истерике, захлебываясь слезами.
— Так, Оль, прекрати выть, — Лена решительно поставила чайник. — Давай по порядку. Какая клиника? Кто врач?
— Я не знаю, Лен. Максим сказал, что свекровь помогла. Знакомые у нее там какие-то в лаборатории на Октябрьской.
— На Октябрьской? «ГенТех»? — Лена прищурилась. — У меня там кузина работает администратором. Ну-ка, ну-ка…
— Он ушел, понимаешь? — я снова всхлипнула. — Сказал, что я ему чужого ребенка подсунула. Сказал, что на алименты подавать бесполезно.
— Дурак твой Максим, — отрезала Лена. — Маменькин сынок. Но сейчас не об этом. Ты уверена, что тест ложный?
— Лена! — я посмотрела на нее с возмущением. — Ты-то хоть не начинай! Кроме Максима у меня никого не было. Мы же вместе в институте за одной партой сидели, потом сразу свадьба. Когда бы я успела?
— Верю, — кивнула подруга. — Значит, имеем дело с подлогом. Нина Игоревна твоя — женщина мстительная. Помнишь, как она на свадьбе скандал устроила из-за цвета салфеток?
— Да при чем тут салфетки, — махнула я рукой. — Тут жизнь рушится. Она его против меня настроила. Он на меня смотрел, как на грязь под ногтями.
— Слушай меня внимательно, — Лена села напротив и взяла меня за руки. — Завтра мы едем в другой город. В областной центр. Там есть независимая лаборатория, которая работает с судами. Никаких «знакомых» свекрови там быть не может.
— А Максим? Он же не поедет. Он уверен, что все уже доказано.
— А мы его заставим, — усмехнулась Лена. — Скажи, что если он не поедет, ты подашь в суд за клевету и потребуешь такую компенсацию, что он до конца жизни на таблетки работать будет. И добавь, что если он прав — ты сама подпишешь отказ от квартиры и алиментов.
— Ты думаешь, сработает? — я с надеждой посмотрела на подругу.
— Должно. Мужики на такие «сделки» ведутся. Особенно когда за спиной мамаша зудит про справедливость.
На следующее утро я позвонила Максиму. Он ответил только с пятого раза. Голос был холодным, чужим.
— Чего тебе еще? Я занят, подаю заявление.
— Подожди с заявлением, — я старалась, чтобы мой голос звучал твердо. — Если ты такой смелый и уверен в своей правоте, давай сделаем повторный тест. В моем присутствии. В клинике, которую выберет мой адвокат.
— Какой еще адвокат? — буркнул он.
— Тот, который будет защищать мои интересы в суде. Слушай меня, Максим. Мы едем в «Инвитро-Лаб» в область. Завтра. Если тест снова покажет ноль — я завтра же выпишусь из квартиры и никогда не попрошу у тебя ни копейки. Даже если буду голодать.
В трубке воцарилось молчание. Я слышала, как на заднем плане кто-то зашептал — видимо, Нина Игоревна караулила рядом.
— А если ты откажешься, — продолжала я, — я подам иск о защите чести и достоинства. И поверь, я вытрясу из тебя всё за ту грязь, которой ты меня облил.
— Ладно, — наконец сказал Максим. — Поедем. Только это ничего не изменит, Оля. Хватит тянуть время.
— Вот и проверим, — я нажала отбой.
Дорога в областной центр заняла три часа. Мы ехали в разных машинах. Я с Леной и Тёмкой впереди, Максим со своей матерью — сзади. В лаборатории нас встретил Павел Сергеевич, старый знакомый моего отца, опытный юрист.
— Так, — Павел Сергеевич строго посмотрел на собравшихся. — Процедура будет официальной. Забор материала — под камеру. Личности подтверждены паспортами. Никаких «передачек» через знакомых. Всем всё ясно?
— Да чего тут ясного, — фыркнула Нина Игоревна. — Только время зря тратим. Сын, пойдем скорее, мне еще в аптеку надо.
— Потерпите, Нина Игоревна, — холодно улыбнулся адвокат. — Истина требует времени.
Максим выглядел хмурым. Он старался не смотреть на меня, а когда Тёмка в очереди начал агукать и тянуть к нему ручки, муж просто отвернулся к окну. У меня сердце кровью обливалось от этой сцены.
Забор слюны прошел быстро. Нам пообещали результат в ускоренном режиме — за три дня. Эти три дня превратились для меня в ад.
Максим не звонил. Я жила у Лены, потому что возвращаться в квартиру, где всё напоминало о нашем когда-то счастливом браке, было выше моих сил.
— А вдруг она и здесь что-то подстроила? — мучила я Лену на вторую ночь.
— Оль, ну как? — Лена вздохнула, наливая мне чай. — Там охрана, камеры, федеральная сеть. Это тебе не местечковая контора, где лаборант — сын подруги твоей свекрови. Кстати, я узнала про ту первую клинику.
— И что? — я подалась вперед.
— Твоя Нина Игоревна там работала бухгалтером пять лет назад. У нее там все схвачено. И лаборант, некий Артемьев, — ее должник. Она ему когда-то помогла замять историю с недостачей.
— Боже… — я закрыла лицо руками. — Она готова была разрушить жизнь собственного внука ради своей ненависти ко мне?
— Она не считает его внуком, Оль. Она видит в нем только препятствие к тому, чтобы Максим жил под ее крылом и по ее правилам.
Настал день икс. Мы снова собрались в кабинете у Павла Сергеевича. Максим пришел один, без матери. Вид у него был помятый, глаза красные.
— Пришли результаты? — спросил он глухо.
— Да, — Павел Сергеевич взял со стола запечатанный конверт. — Распечатывать будем здесь?
— Давайте уже, — Максим нервно дернул плечом. — Покончим с этим.
Адвокат медленно вскрыл конверт, достал лист и пробежал глазами по строчкам. Его лицо не изменилось.
— Читайте, — потребовал Максим. — Что там? Опять ноль?
— Нет, Максим Игоревич, — Павел Сергеевич положил лист на стол перед ним. — Не ноль. Девяносто девять и девять десятых процента. Поздравляю, вы отец.
В кабинете повисла такая тишина, что было слышно, как тикают часы на стене. Максим замер, уставившись в бумагу. Он читал ее раз пять, не меньше.
— Этого… этого не может быть, — пробормотал он. — А как же тот тест? Там же было написано…
— Тот тест, Максим, — я заговорила впервые за встречу, и мой голос дрожал от сдерживаемого гнева, — был куплен твоей матерью. Она использовала твои сомнения и твою трусость, чтобы вышвырнуть меня из жизни.
— Она не могла… — Максим поднял на меня глаза, в которых читался ужас. — Она же мать. Она клялась мне…
— А вот это мы сейчас проверим, — Павел Сергеевич достал из папки еще несколько листов. — Пока вы ждали результатов, я сделал запрос в правоохранительные органы. Мы получили доступ к переписке сотрудника первой лаборатории, того самого Артемьева.
Адвокат положил перед Максимом распечатки скриншотов из мессенджера.
«Нина И., 12 сентября: „Тёма, всё в силе. Сделай справку на 0%. С меня 100 тысяч, как договаривались. Сын должен быть уверен, что ребенок не его“».
«Артемьев: „Рискованно, Нина Игоревна. А если перепроверят?“».
«Нина И.: „Не перепроверят. Оля — дура, будет плакать и оправдываться, а Макс мне верит. Главное — печать поставь настоящую“».
Максим схватил эти листки. Его руки тряслись так сильно, что бумага громко шуршала. Он читал, и его лицо на глазах становилось серым, землистым.
— Сто тысяч… — прошептал он. — Она заплатила сто тысяч, чтобы я бросил своего сына…
— И ты бросил, Максим, — сказала я, чувствуя, как внутри всё выгорает. — Ты не поверил мне. Ты не поверил своим глазам. Ты поверил бумажке и маме, которая всегда меня ненавидела.
— Оля… — он сделал шаг ко мне, но я отступила. — Оля, прости меня. Я… я был как в тумане. Она так убедительно говорила. Она каждый день капала мне на мозги, что ты поздно возвращалась с работы, что ты с кем-то шепталась по телефону…
— Я шепталась с Леной о подарке тебе на день рождения! — закричала я. — А задерживалась, потому что брала дополнительные смены, чтобы нам на коляску нормальную хватило! Пока ты слушал свою мамочку!
— Я идиот, — он закрыл лицо руками и всхлипнул. — Господи, какой я идиот. Что я наделал…
— Это еще не всё, — Павел Сергеевич поправил очки. — Максим Игоревич, подделка медицинских документов и результатов генетической экспертизы — это уголовное преступление. Статья 327 УК РФ. Я уже подал заявление от имени Ольги. Ваша мать и господин Артемьев пойдут под суд.
— Под суд? — Максим вскинул голову. — Маму посадят?
— Скорее всего, будет условный срок или крупный штраф, учитывая возраст, — пояснил адвокат. — Но судимость останется. А лаборант точно лишится работы и, возможно, свободы.
— Оля, не надо, — Максим умоляюще посмотрел на меня. — Она же старая женщина. Она хотела как лучше… для меня, как она думала.
— Хотела как лучше? — я рассмеялась, и это был страшный смех. — Она лишила моего сына отца на эти десять дней. Она заставила меня сомневаться в собственной адекватности. Она растоптала нашу семью. И ты ее защищаешь?
— Нет, нет! Я не защищаю! — он бросился ко мне, упал на колени, хватая за полы пальто. — Оля, я всё исправлю. Я сегодня же перевезу вас обратно. Я заблокирую её везде. Я никогда в жизни с ней не заговорю! Только не уходи, пожалуйста.
Я смотрела сверху вниз на человека, которого любила больше жизни. И не узнавала его. Где тот уверенный в себе парень, за которым я чувствовала себя как за каменной стеной? Передо мной был напуганный мальчик, который только что осознал, что его «стена» оказалась картонной декорацией в руках злобной кукловодши.
— Встань, Максим, — сказала я холодно. — Не позорься.
— Ты вернешься? — он поднялся, с надеждой заглядывая мне в глаза.
— Я не знаю. Сейчас я поеду к Лене. Мне нужно подумать, смогу ли я когда-нибудь снова доверять человеку, который отказался от своего ребенка по первому свистку матери.
— Я всё сделаю! — крикнул он мне вслед, когда я выходила из кабинета. — Оля, я докажу!
Вечером того же дня разразился настоящий гром. Нина Игоревна, узнав о заявлении в полицию, примчалась к Лене. Она колотила в дверь так, что, казалось, вынесет её вместе с косяком.
— Выходи, змея! — орала она на весь подъезд. — Ты решила мать от сына оторвать? Ты в тюрьму меня хочешь упечь?
Лена открыла дверь, не снимая цепочки.
— Уходите, Нина Игоревна, или я вызову наряд. Вас уже и так ищут для дачи показаний.
— Плевать мне на ваши показания! — свекровь просунула лицо в щель, и оно было перекошено от злости. — Максим мне всё рассказал. Это ты, ты его подговорила! Мой сын не мог так поступить с матерью!
— Ваш сын просто наконец-то увидел правду, — сказала я, выходя в прихожую. — Уходите. Вам здесь не рады.
— Ты думаешь, победила? — она злобно прищурилась. — Да он через неделю ко мне приползет. Он без моих советов и шагу ступить не может. А ты… ты еще поплачешь.
— Знаете, в чем разница между нами? — я подошла к двери. — Я люблю Максима и Тёмку. А вы любите только свою власть над сыном. Вы готовы были сделать его несчастным на всю жизнь, лишь бы он остался при вас. Вы не мать. Вы — саботажник.
Я закрыла дверь, заглушая её крики и проклятия. Через пять минут в подъезде стало тихо — видимо, приехала полиция, которую всё-таки вызвали соседи.
Прошло два месяца.
Следствие шло полным ходом. Артемьев, лаборант, сразу раскололся и выдал все подробности. Оказалось, Нина Игоревна не просто заплатила ему, она еще и угрожала раскрыть какие-то его старые грехи. Подделка была топорной, но для ослепленного ревностью Максима — убедительной.
Нину Игоревну приговорили к полутора годам лишения свободы условно и огромному штрафу за подделку документов. Максим, на удивление, не стал ее выгораживать. Он действительно оборвал все связи. Продал квартиру, в которой мы жили (она была частично куплена на деньги его матери), и вложил всё в новое жилье, оформленное только на меня и сына.
Мы снова живем вместе. Максим старается. Он берет на себя все ночные дежурства у кроватки, он заваливает меня цветами и подарками. Но…
Вчера мы ужинали на кухне. Тёмка мирно спал в своей комнате. Максим потянулся через стол, чтобы накрыть мою руку своей.
— Оль, ты меня простила? По-настоящему?
Я посмотрела на него, на его искренние глаза, на шрам на брови, который знала наизусть. И вздохнула.
— Я тебя люблю, Макс. Но каждый раз, когда ты на меня смотришь чуть дольше обычного, я невольно думаю: а не сомневаешься ли ты снова? Не ищешь ли в лице сына чужие черты?
— Никогда больше, — горячо зашептал он. — Клянусь тебе.
Я улыбнулась, но в душе остался холодный осадок. Справедливость восторжествовала, свекровь получила по заслугам, а правда вышла наружу. Но доверие — это не ваза, которую можно склеить так, чтобы не было видно трещин. Трещины остались. И нам теперь с этим жить.
А Нина Игоревна… Говорят, она пытается звонить Максиму с чужих номеров, плачет, просит прощения, жалуется на здоровье. Но он не берет трубку. Он наконец-то вырос. Жаль только, что цена этого взросления оказалась такой высокой.
— Знаешь, — сказала я, убирая тарелки в раковину. — Давай больше никогда не будем делать тесты. Никакие. Даже на совместимость характеров.
— Согласен, — горько усмехнулся он. — Нам и так всё понятно. Без бумажек.
Мы обнялись в тишине нашей новой кухни. Снаружи шумел город, а здесь, за закрытой дверью, мы пытались заново построить то, что едва не превратилось в пепел из-за одной лживой справки и безграничной злобы женщины, которая должна была быть нам самым близким человеком.