Рустам сидел на лавочке у заброшенного фонтана.Трясущимися руками готовил дозу. Шприц, ложка, зажигалка. Привычные движения. Вокруг никого. Ночь, холод, тусклый свет фонаря. Рустам ширнулся, откинулся на спинку лавочки. Глаза закатились, на губах блаженная улыбка. Андрей вышел из кустов.
— Привет, Рустам!
Тот дернулся, попытался встать. Не смог. Ноги ватные, руки не слушаются. Винт ударил в голову.
— Ты... ты кто?
— Катя Морозова. Помнишь такую?
Рустам моргнул. Сквозь наркотический туман проступил страх.
— Слышь, я...
— Ты ее первым схватил. За волосы. Потащил в раздевалку.
— Это не я, — Рустам замотал головой. — Это все Кривошей. Он сказал: берем ее. Я не хотел.
— Не хотел, но взял.
— Я под дурью был. Не соображал.
— А сейчас соображаешь?
Андрей сел рядом, достал нож. Рустам увидел лезвие и задергался, как припадочный.
— Не надо, пожалуйста, у меня дядька полковник, он тебя найдет, посадит.
— Твой дядька следующий.
— Что?
Андрей посмотрел ему в глаза. Пустые, мутные, с расширенными зрачками.
— Ты любил то, что делал. Я видел таких в Афгане. Они резали пленных и смеялись. Ты такой же.
— Нет. Нет, я не...
— Ты держал ее за волосы, пока они по очереди. Ты смотрел ей в глаза и улыбался.
Рустам заплакал. Слезы текли по щекам, смешиваясь с соплями.
— Я не хотел. Клянусь, я просто...
— Она кричала твое имя.
— Что?
— Когда просила остановиться. Она называла вас по именам?
Рустам замолчал. Вспоминал. На лице гримаса ужаса. Прошептал он.
— Она... Она говорила... «Рустам, пожалуйста, не надо».
Андрей кивнул.
— Теперь я говорю тебе, Рустам, пожалуйста, не кричи.
Он ударил. В пах. Рустам открыл рот, но вместо крика вышел только хрип, шок, боль, наркотики. Все смешалось. Рустам обмяк. Сполз с лавочки на землю. Глаза еще двигались, губы шевелились. Андрей наклонился к самому уху.
— Она умирала два часа. Ты быстрее. Считай, повезло.
Он встал. Трое. Тело нашли утром. Бабушка выгуливала собаку, та учуяла кровь. Милиция приехала через час. На этот раз серьезная бригада. Племянник Лощинина — это уже не шестерка, это семья.
Полковник приехал лично, стоял над телом, смотрел, лицо серое, каменное.
— Найти, — сказал он. — Найти и притащить ко мне живым.
— Товарищ полковник, мы живым...
— Остальное — моя забота.
Он развернулся и ушел. Сел в машину, уехал. Опера переглянулись.
— Ну, всё, — сказал один. — Теперь точно всем кранты будут.
Лощинин объявил охоту. Все патрули на поиски. Проверить притоны, ночлежки, вокзал. Трясти всех, кто видел чужака. Афганец, лет 25-30, худой, загорелый. Найти и достать. Но Андрей был уже далеко. Он сменил квартиру, съехал из коммуналки ночью, не предупредив хозяйку. Перебрался в заброшенный дом на окраине у промзоны. Разбитые окна, обвалившаяся крыша, но подвал целый. Там он и обосновался. Спал на полу, укрывшись бушлатом. Ел консервы, пил воду из колонки. Жил как на войне, потому что это и была война.
Осталось двое — Кривошеев и Лощинин. Самые сложные, самые защищенные. Кривошеев сидел в особняке безвылазно. Охрана — шесть человек. Забор, камеры, собаки. Выезжал только в ресторан, и то с эскортом. Лощинин — еще хуже. Начальник РОВД при погонах, при власти. Живет в обычной квартире, но теперь тоже с охраной. Двое у подъезда, двое у двери. Их не возьмешь просто так. Но Андрей и не собирался просто так. Он думал три дня, сидел в подвале, смотрел в стену, прокручивал варианты.
Штурмовать особняк — самоубийство. Шестеро охранников, все вооружены, он один. Ждать у ресторана тоже глупо, там людно, камеры, свидетели. Нужен другой путь. И он нашел его. У Кривошеева была семья, жена, двое детей. Они жили в особняке, но каждые выходные уезжали на дачу, за городом, в поселке Сосновка. Там Кривошеев их не охранял, считал, что незачем. Но самого Кривошеева Андрей трогать через семью не хотел.
Жена и дети не виноваты. Однако был другой вариант. Каждое воскресенье Кривошеев сам ездил на дачу. Проведать семью, отдохнуть от дел. Ехал на своей «Волге» один. Охрана оставалась в городе. 30 километров по трассе. Пустая дорога, поля, лес. Идеальное место для засады.
Андрей провел разведку. Нашел точку. Поворот у лесополосы. Машины сбавляют скорость, входя в вираж. Обзор отличный. Дистанция 100 метров. Он достал из вещмешка то, что привез из Афгана. Трофей, контрабанда, как угодно. ПМ. Пистолет Макарова. 8 патронов в магазине. Для снайперской работы не годится. Но для ближнего боя в самый раз.
Воскресенье. Десять утра. Андрей лежал в кустах у обочины. Белый маск-халат, лицо замазано снегом и грязью. Невидимка. Он ждал три часа. В час дня на дороге появилась черная «Волга». Номера знакомые. Это он. Машина сбавила скорость на повороте. Андрей встал, вышел на дорогу. Поднял руку, как будто голосует. «Волга» остановилась. Стекло опустилось. Кривошеев смотрел на него. Настороженно, но без страха. Привык, что все его боятся.
— Чего надо?
Андрей не ответил. Просто поднял пистолет и дважды выстрелил. Кривошеев дернулся, откинулся на сиденье. Андрей подошел, открыл дверь. Кривошеев был жив. Сидел смотрел на Андрея.
— Ты...
— Я жених Кати Морозовой.
Кривошеев закашлялся. Кровь выступила на губах.
— Сколько? Сколько хочешь? Миллион? Два?
— Деньги не нужны.
— Тогда что?
Андрей вытащил его из машины, швырнул на обочину. Кривошеев упал в снег, попытался отползти. Плечо не работало, ноги заплетались.
— Ты заказал ее, — сказал Андрей. — Ты сказал своим шестеркам: берите. Ты смотрел. Ты смеялся.
— Она... она сама виновата, — Кривошеев хрипел. — Я предлагал по-хорошему. Она отказала.
— Она ждала меня.
— И что? — Кривошеев вдруг заорал. — Ты кто такой? Никто! Солдатик! А я хозяин этого города, меня все знают!
— Знали, — поправил Андрей.
Он выстрелил в колено. Кривошеев взвыл.
— Теперь будут знать другое, — продолжил Андрей. — Будут знать, что с тобой случилось, и почему.
Он выстрелил во второе колено. Кривошеев катался по снегу, орал, матерился, голос срывался на визг. Андрей ждал, пока он затихнет, потом присел рядом.
— Она умирала два часа в больнице. Одна. Ее мать не пустили, сказали: «нельзя».
Кривошеев скулил, смотрел на него, глаза бешеные, полные ужаса.
— Последнее, что она сказала медсестре: «Андрей». Мое имя. Она звала меня.
Он встал.
— А я был в Кандагаре за тысячи километров. Ничего не знал.
Поднял пистолет.
— Теперь знаю.
Выстрелил в голову.
Четверо. Андрей вытер пистолет, сунул в карман. Сел в «Волгу», завел мотор. Через два часа машину найдут на проселочной дороге, брошенную с открытыми дверями. А тело Кривошеева — в овраге, заметенное снегом. Как Катю. В том же овраге. Справедливость.
Город замер. Четыре трупа за три недели. Ворон, Бизон, Рустам, Кривошеев. Все из одной компании. Все убиты жестоко, профессионально. Милиция сбилась с ног. Следователи, опера, даже ОМОН подключили. Прочесывали район за районом, трясли притоны, вокзал, рынок. Искали афганца, худого, загорелого, лет 25-30. Не нашли.
Андрей растворился. Жил в заброшенном доме, выходил только ночью. Питался консервами, воду топил из снега. Ждал. Лощинин последний. Полковник милиции. Начальник РОВД. Крыша, которая закрыла дело за неделю. Человек, который решил, что жизнь Кати ничего не стоит. Теперь он знал, что следующий. И он боялся.
Лощинин не выходил из квартиры. Охрана, четверо, посменно. Двое у подъезда, двое у двери. Все вооружены, все настороже. Он звонил в Москву, просил помощь. Ему обещали прислать группу из области, но это требовало времени. Бумаги, согласования, бюрократия. Времени у него не было.
Андрей следил за домом трое суток, изучал распорядок охраны, смены, маршруты, искал слабые места. И нашел. Каждый день в 6 утра приезжала машина с хлебом. Старый фургон, водитель-пенсионер. Останавливался у подъезда, заносил лотки в магазин на первом этаже. Охрана его не проверяла. Примелькался. Свой. Андрей перехватил водителя за два квартала от дома. Вышел на дорогу, поднял руку. Фургон остановился. Дед высунулся из окна.
— Чего тебе, сынок?
— Дед, мне нужна твоя машина.
— Чего?
Андрей показал пистолет.
— Выходи. Не трону, если не дернешься.
Дед побледнел, но подчинился. Вылез из кабины, трясущимися руками поднял руки.
— Деньги в бардачке! — забормотал он. — Там немного, но мне машина нужна, не деньги. Иди домой, дед. Сегодня выходной.
— А машина?
— Верну, может быть.
Дед потоптался, потом заковылял прочь. Оглядывался, но не кричал. «Умный!» Андрей сел за руль. Натянул кепку поглубже, поднял воротник, поехал. В 6.05 фургон остановился у подъезда Лощинина. Охранник у двери, молодой парень в куртке, поднял голову, посмотрел. Узнал машину, кивнул. Отвернулся. Андрей вышел, обогнул фургон. В руках лоток с хлебом. Пошел к подъезду. Охранник даже не шевельнулся, привык. Андрей прошел мимо него, толкнул дверь. В подъезде второй охранник. Сидел на стуле у лифта, читал газету. Поднял глаза.
— Ты кто?
Андрей уронил лоток. Хлеб рассыпался по полу. Охранник машинально посмотрел вниз, рефлекс. Этой секунды хватило. Андрей ударил ребром ладони в горло. Охранник захрипел, схватился за шею. Второй удар в висок. Тело обмякло. Андрей подхватил его, усадил обратно на стул. Прислонил к стене. Со стороны — спит. Достал пистолет, пошел наверх. Третий этаж, квартира 12. У двери еще один охранник. Крупный, бритый, с кобурой подмышкой. Увидел Андрея, напрягся.
— Стой! Ты кто?
— Хлеб принес.
— Какой ещё хлеб?! Вали отсюда!
Андрей поднял руку. В ней был пистолет. Охранник дернулся к кобуре. Не успел. Выстрел. Глушителя не было. Грохот на весь подъезд. Охранник упал. Андрей перешагнул через тело, ударил ногой в дверь. Замок вылетел с первого удара. Внутри — крик. Женский. Потом мужской голос.
— Кто там? Стреляю!
Андрей вошел в коридор, прижался к стене. Выстрел из комнаты. Пуля прошла мимо, впилась в косяк.
— Лощинин! — крикнул Андрей. — Выходи!
— Пошел отсюда, я тебя урою!
Еще выстрел. И еще. Андрей ждал. Считал. В Макарове восемь патронов. Лощинин выпустил три.
— У тебя пять осталось, — сказал Андрей. — Потом я войду.
— Я вызвал подмогу. Через минуту здесь будет ОМОН.
— Значит, у нас минута.
Андрей рванул вперед, низко, перекатом, влетел в комнату. Лощинин стоял у окна в пижаме. Трясущиеся руки, бегающие глаза. Рядом жена, в халате, прижалась к стене.
— Не подходи! — Лощинин навел пистолет.
Андрей выстрелил в руку. Пистолет вылетел, звякнул об пол. Лощинин заорал, схватился за простреленное запястье. Жена завизжала.
— Заткнись, — сказал Андрей. — Уйди в другую комнату. Тебя не трону.
Она не двинулась. Стояла, разинув рот.
— Уйди, я сказал.
Женщина вздрогнула, бросилась к двери, исчезла. Андрей и Лощинин остались одни.
— Ты... ты афганец! — прохрипел полковник. — Жених той девки!
— Катя Морозова. Ее звали Катя.
— Слушай! — Лощинин попятился, уперся спиной в стену. — Я не виноват. Это все Кривошеев. Он давил, угрожал. У меня выбора не было!
— Выбор есть всегда.
— Ты не понимаешь. Система. Связи. Если бы я не закрыл дело, меня бы самого...
— Что самого?
— Убрали бы! Сняли! Посадили!
Андрей смотрел на него.
— Пятьдесят два года. Полковник милиции. Двадцать восемь лет службы. Награды, грамоты, погоны. И трясущиеся руки. И мокрое пятно на пижамных штанах. Ты знал, кто убил Катю, — сказал Андрей. — Ты закрыл дело за неделю. Ты взял деньги. Я... Сколько? Сколько стоила ее жизнь?
Лощинин молчал.
— Отвечай.
— Пятьдесят. Пятьдесят тысяч.
Андрей кивнул. Пятьдесят тысяч. За человека. За девушку, которая никому ничего плохого не сделала. Он поднял пистолет.
— Подожди! — Лощинин вскинул руки. — Подожди, я могу все исправить. Дело можно возобновить. Я напишу чистосердечное. Сдам всех, Черепа, остальных.
— Кривошеев мертв. Его псы мертвы. Череп сбежал. Кого ты сдашь?
— Других. Там много людей. Схемы, деньги, связи. Я все знаю.
Андрей покачал головой.
— Мне не нужны другие. Мне нужен был ты.
Он подошел ближе.
— Ты последний. После тебя все. Долг оплачен.
Лощинин сполз по стене, сел на пол. Слезы текли по щекам.
— Пожалуйста. У меня дочь. Внуки.
— У Кати тоже могли быть дети. Наши дети.
Андрей присел перед ним.
— Она ждала меня четыре года. Писала письма каждую неделю. «Жду тебя. Люблю. Твоя Катя».
Голос дрогнул впервые за все время.
— Я хранил эти письма под бронежилетом, ближе к сердцу. Они спасли мне жизнь. Однажды пуля попала в карман и застряла в пачке бумаги.
Он помолчал.
— Она спасла меня, а я не смог спасти ее.
Лощинин смотрел на него с ужасом, с жалостью, с непониманием.
— Ты... ты больной, — прошептал он. — Ты псих. Убил пятерых из-за какой-то...
Он не договорил. Андрей ударил его рукояткой пистолета в лицо. Хруст носа. Кровь.
— Не смей, — сказал он тихо. — Не смей так о ней говорить.
Лощинин выплевывал зубы, мычал что-то невнятное. Андрей встал.
— Ты умрешь не здесь, не в своей квартире, не при жене.
Он схватил Лощинина за шиворот, поднял.
— Ты умрешь там, где умерла она.
Далеко в глубине квартиры надрывался телефон. Жена звонила на помощь. Времени оставалось мало. Андрей вытащил Лощинина в коридор, перешагнул через труп охранника, спустился по лестнице, волоча полковника за собой. В подъезде охранник на стуле все еще без сознания. На улице второй лежит у двери. Фургон стоял на месте. Андрей открыл заднюю дверь, швырнул Лощинина внутрь, захлопнул. Сел за руль. Мотор взревел. Фургон рванул с места. В зеркале заднего вида люди выбегают из подъездов, машины с мигалками в конце улицы. Поздно.
Он вел фургон на окраину, через промзону, через пустыри, к старому стадиону, к тому месту, где все случилось. Раздевалки, заброшенные трибуны, овраг. Здесь, ноябрьской ночью, четверо тварей забрали жизнь девушки, которая ждала своего жениха с войны. Здесь все и закончится. Андрей остановил фургон у края оврага. Вышел, открыл заднюю дверь. Лощинин лежал на полу, скрючившись. Лицо в крови, глаза дикие.
— Выходи.
Полковник не двинулся. Андрей схватил его за ногу, выволок наружу. Бросил в снег.
— Вставай.
Лощинин кое-как поднялся на ноги, шатался, хватался за воздух.
— Узнаешь место?
Полковник огляделся. Узнал.
— Нет, — прошептал он. — Не надо.
— Здесь она умерла. Здесь ты умрешь.
Андрей толкнул его к оврагу.
— Иди.
— Пожалуйста.
— Иди, — сказал Андрей.
Лощинин шагнул.
— Еще шаг. Еще.
Край оврага. Внизу снег, камни, темнота.
— Поворачивайся.
Лощинин повернулся. Смотрел на Андрея снизу вверх, как приговоренный. Последнее слово. Полковник открыл рот, закрыл. Не нашел, что сказать.
— Тогда я скажу, — произнес Андрей. — За Катю.
Выстрел. Лощинин упал, покатился вниз по склону, застыл на дне оврага, раскинув руки.
Пятеро. Андрей стоял на краю, смотрел вниз. Снег падал, крупный, мокрый, заметал следы, заметал тело. Как тогда, в ноябре? Он достал из кармана пачку писем. Старых, затертых, пахнущих порохом и потом. «Жду тебя. Люблю. Твоя Катя». Развязал бечевку, письма разлетелись по ветру, белые листочки на белом снегу.
— Всё, — сказал он тихо. — Я сделал. Долг оплачен.
Он постоял еще минуту, потом развернулся и пошел прочь. Далеко в городе выли сирены. Охота закончилась.
Его искали две недели. Вся милиция области была поднята на ноги. Патрули на дорогах, засады на вокзалах, проверки в поездах. Фотография Андрея Волкова висела в каждом отделении. Особо опасен, вооружен, при задержании соблюдать осторожность. Не нашли. Он растворился как призрак, как тень.
Ушел через промзону в ту же ночь, когда застрелил Лощинина. Двадцать километров пешком по снегу, через лес, до железнодорожной станции в соседнем районе. Там сел на товарняк, идущий на восток. Забился в пустой вагон, укрылся брезентом. Ехал двое суток, без еды, без воды, в тряске и грохоте. Куда — сам не знал. Главное — подальше. Дело закончено. Пятеро мертвы. Катя отомщена. Что дальше, он не думал. Не было сил думать.
На третьи сутки он спрыгнул с поезда где-то в Сибири. Маленькая станция, занесенная снегом. Название не запомнил. Да и какая разница. Побрел в поселок. Нашел столовую, съел тарелку щей. Заплатил последние деньги. Хозяйка, пожилая женщина с добрыми глазами, посмотрела на него внимательно.
— Ты откуда, сынок?
— Издалека.
— Афганец?
Он поднял голову. В глазах женщины не подозрение, не страх, понимание.
— Да.
— Вижу. У меня сын там погиб. Два года назад.
Она помолчала.
— Тебе есть куда идти?
— Нет.
— Оставайся. У нас леспромхоз. Руки нужны. Жилье дадут, работу тоже. Люди здесь не спрашивают, откуда ты и зачем приехал.
Андрей смотрел на нее.
— Почему помогаете?
— Потому что знаю, каково это, когда некуда идти.
Остался. Устроился в леспромхоз. Валил лес, таскал бревна, работал на пилораме. Тяжелый труд, от которого к вечеру не чувствуешь рук. Зато голова пустая. Зато не снятся кошмары. Ему дали комнату в бараке. Койка, стол, печка. Больше ничего не нужно. Он жил тихо, ни с кем не сближался, ни с кем не разговаривал больше необходимого. Работал, ел, спал. Иногда выпивал в одиночку, глядя в темноту за окном.
Соседи называли его «молчун», не лезли с расспросами. На северах так принято, у каждого свое прошлое, и лучше в него не копать. Месяц прошел, другой, третий. Новости из Нижнеуральска доходили обрывками. Кто-то из рабочих привез газету. Там была статья. Серия убийств в областном центре. Следствие зашло в тупик. Андрей прочитал, скомкал, бросил в печку. Следствие. Тупик. Смешно. Они никогда его не найдут. Не потому, что он такой умный. Просто система не заточена под таких, как он. Они ищут бандитов, урок, психов. А он — солдат. Другая порода.
Весной пришло письмо. Без обратного адреса, без имени отправителя. Просто конверт. Мятый, грязный, с размазанным штемпелем. Внутри один листок, почерк незнакомый.
«Андрей, не знаю, дойдет ли. Нашла твой адрес через знакомых, долго искала. Хочу сказать спасибо. За Катю. За то, что не забыл. За то, что сделал то, чего не смогла сделать я. Я умираю. Врачи говорят месяц, может два. Сердце. Не жалею. Скоро увижу дочку. Если сможешь, приезжай. Хочу увидеть тебя перед смертью. Хочу сказать то, что не успела сказать. Лидия Павловна».
Андрей сидел на койке, держал письмо в руках. Лидия Павловна, мать Кати. Женщина, которая открыла ему дверь в то январское утро, которая рассказала правду, которая дала имена. Она умирала. Он думал три дня. Ехать опасно. Его наверняка все еще ищут. Нижний Уральск — последнее место, где стоит появляться.
На четвертый день он собрал вещмешок и пошел на станцию. Некоторые долги выше страха. Он ехал неделю на перекладных, товарниках, попутках. Избегал больших станций, крупных городов. Двигался осторожно, как на войне. В Нижнеуральск приехал ночью. Город изменился. Или он изменился. Те же улицы, те же дома, но все казалось чужим, далеким. Как будто смотришь на старую фотографию. Улица Мира, дом 8, третий этаж.
Он поднялся по лестнице, остановился у двери. Сердце билось ровно. Страха не было. Усталость была. Позвонил. Долго никто не открывал. Потом шаги. Медленные, шаркающие. Дверь приоткрылась. Лидия Павловна, но не та, что была в январе, другая. Высохшая, пожелтевшая, с запавшими глазами. Смерть уже стояла у нее за плечом. Андрей видел это.
— Андрюша, — прошептала она, — приехал.
— Приехал.
Она отступила, пропуская его в квартиру. Внутри ничего не изменилось. Те же обои, та же мебель, тот же запах. Только пыли больше и тишина густая, давящая. Они сели на кухню, как тогда, в январе.
— Чаю? — спросила Лидия Павловна.
— Не надо, просто посидим.
Она кивнула, молчали. Минуту, две, пять. Слова были не нужны. Потом она заговорила.
— Я знаю, что ты сделал. Весь город знает, только молчат.
Андрей не ответил.
— Милиция приходила. Спрашивали про тебя. Я сказала: не видела с января. Не знаю, где он.
— Спасибо.
— Не за что.
Она помолчала.
— Ты сделал то, что должен был сделать. То, что я бы сделала, если бы могла. Это не вернуло ее? Нет. Но это... это важно. Для нее. Для меня.
Лидия Павловна подняла глаза.
— Она тебя любила, Андрюша. Очень любила. Каждый день говорила о тебе. Каждый вечер садилась писать письмо. Я ворчала. Хватит бумагу переводить, он и так знает. А она отвечала: «Мама, он должен знать, что я жду. Каждый день, каждую минуту».
Голос ее дрогнул.
— Она дождалась бы, я знаю. Сколько бы ни пришлось, дождалась бы. Я знаю, она была хорошая девочка, добрая, никому слова плохого не сказала. За что они так с ней?
Андрей молчал.
— За что, Андрюша?
— Потому что могли. Потому что думали, что им все можно.
Лидия Павловна закрыла глаза.
— Теперь они знают, что нельзя.
— Да, теперь знают.
Она открыла глаза, посмотрела на него. Долго, внимательно.
— Ты изменился, постарел. Глаза другие.
— Война меняет.
— Это не война тебя изменила. Это то, что было после.
Андрей не ответил.
— Ты жалеешь?
— О чем?
— О том, что сделал.
Он думал. Долго.
— Нет, ни секунды.
— Хорошо, — она кивнула. — Хорошо.
Она встала, вышла из кухни, вернулась через минуту с коробкой.
— Вот, — сказала она, — её вещи. Я хотела отдать тебе. Там письма, фотографии, венок из ромашек, тот, с которым она сфотографировалась. Засушила, хранила.
Андрей взял коробку. Тяжелая. Или это ему показалось?
— Спасибо.
— Там еще кое-что. Она не успела отправить. Последнее письмо. Написала в тот день, когда...
Лидия Павловна не договорила. Андрей открыл коробку. Сверху конверт. Белый, чистый, без адреса. Он достал письмо. Развернул.
«Любимый мой Андрюша, сегодня ровно четыре года, как ты уехал. Четыре года, один месяц и семнадцать дней. Я считаю каждый. Скоро ты вернешься, я знаю, чувствую, осталось совсем немного. Я купила белое платье, то самое, о котором мечтала. Простое, без кружев, с васильками по подолу. В нем я буду тебя встречать. Потом мы поженимся. Ты же обещал, помнишь? На мосту в то утро. Ты сказал: когда вернусь, сразу в ЗАГС. Я не забыла. У нас будет дом. Маленький, с садом. Яблони, вишни, смородина. Ты будешь приходить с работы, а я буду ждать у окна. Каждый день. Всю жизнь. А потом будут дети. Мальчик и девочка. Мальчика назовем Сережей в честь моего деда. Девочку Аней. Мне нравится это имя. Я так тебя люблю, Андрюша. Так скучаю. Иногда ночью просыпаюсь и плачу, потому что ты далеко, потому что не могу обнять. Но скоро все кончится. Ты вернешься. Мы будем вместе. Жду тебя. Люблю. Всегда твоя, Катя».
Андрей читал. Буквы плыли перед глазами, расплывались. Он не плакал с того дня, когда хоронили друга в Кандагаре. Теперь плакал. Слезы текли по щекам, капали на письмо, размывая чернила. Он не вытирал их. Лидия Павловна молча смотрела на него. Не утешала, не говорила пустых слов. Просто была рядом. Через какое-то время он сложил письмо, убрал в карман.
— Я заберу это, — сказал он хрипло.
— Конечно.
— И коробку.
— Да, она твоя.
Он встал.
— Мне пора.
— Уже?
— Опасно оставаться. Ищут.
Лидия Павловна кивнула.
— Понимаю.
Она проводила его до двери, остановилась на пороге.
— Андрюша.
Он обернулся.
— Живи, слышишь? Живи. Ради нее. Она бы этого хотела.
Он молчал.
— Обещай мне.
— Постараюсь.
— Нет. Обещай.
Он посмотрел ей в глаза. Старые, больные, умирающие глаза. Но в них сила. Та же сила, что была у Кати.
— Обещаю.
Лидия Павловна улыбнулась. Впервые за все время.
— Хороший мальчик, иди и не оглядывайся.
Он спустился по лестнице, вышел на улицу, не оглянулся. Лидия Павловна умерла через три недели. Тихо, во сне. Соседи нашли ее утром. Лежала в кровати, руки сложены на груди, на губах улыбка. На тумбочке фотография. Катя и Андрей. Лето 86-го. Смеются, обнимаются.
Похоронили ее рядом с дочерью. На похороны пришло немного людей. Соседки, пара знакомых из библиотеки, где работала Катя. И один мужчина, высокий, худой, в темном пальто, стоял в стороне, не подходил к могиле. Когда все разошлись, он подошел, положил цветы, белые хризантемы, две охапки на обе могилы, постоял молча, потом достал из кармана письмо, старое, затертое, и положил на могилу Кати. «Жду тебя, люблю, всегда твоя». Развернулся и ушел.
Больше его никто не видел. Дело номер 910047 так и осталось нераскрытым. Через год его сдали в архив со штампом «Приостановлено за невозможностью установить виновного»...