Анатолий Крыжовников работал водителем трамвая вот уже лет пятнадцать. Мужик он был простой, работящий, маршрут свой знал от и до, каждую ямку на путях, каждый светофор. Работа нервная, но привычная, да и зарабатывал неплохо.
Жена — Надежда, работала учительницей математики в средней школе. Тоже не сахар работенка. Детки нынче пошли, попробуй их выучи. Но ничего, справлялась Надя, домой приходила уставшая, как загнанная лошадь, но за хозяйством следила, сына Ваню воспитывала. Ваньке четырнадцать стукнуло, возраст самый трудный, переходный.
Пацан рос вроде неглупый, но ленивый и на язык остёр, как и все подростки в его годы. Жили они в обычной трешке в панельной девятиэтажке, за которую, как за камень на шее, ипотека висела уже четырнадцать лет.
Крыжовниковы платили исправно, Надя за этим строго следила. Свободных денег особо не водилось, но не голодали, одевались, обувались, летом даже на море иногда получалось выбраться. Чего ещё надо? Живи да радуйся. Но вот ведь как судьба карты тасует — с одной мелочи всё и поехало, всё и посыпалось, как сухая штукатурка.
Дело было в пятницу. Осенний такой день, серый и промозглый. Анатолий вернулся со смены не в духе, просто чернее тучи. Обычно он, как с работы придёт, первым делом руки мыть шёл, потом на кухню заглядывал — что там на ужин. А тут молча протопал в гостиную, плюхнулся в кресло, уставился в одну точку и сидит, как сыч на ветке. Надя это дело сразу заприметила — она на кухне борщ разогревала как раз. Ложку отложила, вытерла руки о передник, подошла к мужу:
— Толь, ты чего не в настроении? Случилось чего? С рейса не сняли? Или с начальником поцапался? Или с пассажирами опять буза вышла?
Анатолий только рукой отмахнулся, мол, не лезь, душа болит. Но Надя не из тех, от кого можно так просто отмахнуться. Она пятнадцать лет замужем, мужа как облупленного знала. Если уж Толик в кресле маринуется и в стену глядит, значит, дело серьёзное. Она и так подойдёт, и эдак заглянет, пока муж не сдался.
— Ладно, — говорит, — давай ужинать. Борщ стынет. За ужином и поговорим, не рви душу.
Переместились на кухню. Кухонька у них небольшая, но уютная, обои в цветочек, на подоконнике цветы в два ряда. Надя мужу тарелку борща налила, пампушки с чесноком в тарелку положила. Сама напротив села, чай в кружку плеснула, ждёт. Ванька тут же крутился, из общей кастрюли гущу вылавливал — мясо уж очень любил. Толик ложкой в тарелке повозил, хлебнул раз, другой, а потом как разговорится. Да так, что у Нади даже ложка из рук выпала.
— Понимаешь, Надюш, — начал он, глядя куда-то мимо неё, в окно, за которым уже сгущалась вечерняя тьма, — Игорек наш, сменщик мой, ты ж его знаешь, весёлый такой, вечно анекдоты травит? Ну так вот. Счастье человеку попёрло, да такое, что аж завидно не в меру, а просто до чёртиков обидно за нашу долю.
— А что за счастье? — Надя насторожилась. — В лотерею выиграл, что ли? Или премию дали на работе?
— Если бы премию, — горько усмехнулся Толик и отодвинул тарелку, аппетит, видно, совсем пропал. — Наследство ему перепало от двоюродной тётки. Померла старуха, а Игорёк — единственный наследник нарисовался. Тетка его жила как самая последняя бомжиха. Всю жизнь билетёршей в театре проработала. Ходила в одном пальто сто лет и питалась одними макаронами с зажаркой.
Игорь рассказывал, что родня над ней всегда посмеивалась — мол, копит тётя Капа, как Плюшкин, каждую копейку сжимает, а толку? Жила одна-одинёшенька в двушке-хрущобе, в старом районе. Скрипела, как сухая ветка на ветру. И вот померла. А Игорь с женой Галей поехали в её квартиру — разгребать завалы. Ну, ты знаешь, как старые люди хлам собирают? Газеты по углам, банки, пакеты, бутылки. Мебель ещё, наверное, с древних времён. Дышать нечем, запах затхлости. И стали они всё это выносить. И тут...
Толик сделал театральную паузу, даже Ванька перестал жевать и уставился на отца.
— И тут, — продолжил Толик, понизив голос до зловещего шёпота, — сначала в старом буфете находят шкатулку деревянную, а в ней — ювелирка! Серьги, кольца, кулоны, броши старинные. Золото высокой пробы, с каменьями. Галя чуть в обморок не упала. Потом — полезли на антресоли, где, казалось, одна пыль вековая лежала. А там — пустые банки из-под огурцов, пакеты с тряпьём. И в одной такой банке, в носке старом, представляешь? Свёртки! Развернули — а это деньги! Пачки трёхрублёвок ещё советских, перетянутых аптечными резинками. Но сумма приличная, если пересчитать. Но это ещё не всё.
В стенном шкафу, за горой старых подшивок журнала, нашли тайник. Небольшой сейфик, вмурованный в стену, обоями заклеенный, как в шпионских фильмах. Взломали — а там... несколько слитков золота. Стограммовые, аккуратненькие. Чистого банковского золота! И ещё конвертов с долларами. Игорь сказал, что когда всё это увидел, у него ноги подкосились. Сел прямо на мешок с каким-то тряпьём и заплакал. От такого нежданного-негаданного богатства.
Бабка билетёрша, с хлеба на квас перебивалась, а накопила целый капитал! Вот это, я понимаю, жила женщина! Не каждому миллионеру такое под силу, а она смогла! — Толик даже кулаком по клеёнке стукнул, да так, что пампушки подпрыгнули. — Экономила, себя во всём урезала, зато как помогла родному человечку!
Надя выдохнула. Она-то, грешным делом, уж думала, что у мужа на работе совсем беда — сокращение, увольнение. А тут вон оно что — Игорьку наследство привалило. Ну и слава богу. Она пожала плечами, взяла свою кружку с уже остывшим чаем и сказала примирительно:
— Ну так а ты чего расстроился-то, Толь? Порадовался бы за товарища. Игорёк — мужик хороший, троих пацанов с Галиной поднимают. Им эти деньги ой как кстати будут. Может, ипотеку закроют или машину купят. Глядишь, и тебя в ресторан сводят за удачу, ха-ха. А у нас, слава богу, всё есть. Не жируем, но и с голоду не помираем. Живы-здоровы, и ладно.
— Да не в этом дело! — вдруг взорвался Анатолий. Да так, что Надя аж вздрогнула. — Ты не понимаешь, Надюха! За Игоря я рад! Я всей душой рад за парня! У него, ведь, каждый рубль был на счету. Я по другому поводу расстроился. Мы с тобой четырнадцать лет горбатимся на эту проклятую ипотеку! Четырнадцать лет, Надь! И сколько ещё платить? А я, дурак, машину мечтаю поменять. Десятый год уже езжу на этом ржавом корыте, что от деда осталось, а оно сыплется прямо на ходу. Не поменяю из-за ипотеки этой. Всю жизнь отдаём банку, пока молодыми были, пока силы были. А у нас ни тётушки-миллионерши, ни дядюшки-подпольного миллионера. Сами всё, сами! И к концу жизни, когда всё выплатим, что у нас останется? Шиш с маслом на всю оставшуюся жизнь!
Надя развела руками. Разговор принимал опасный оборот. Она знала этот блеск в глазах мужа — так бывало, когда ему в голову залетала какая-нибудь «идея фикс». То он хотел закаляться и всю зиму ходил без шапки, пока уши не отморозил, то вдруг решил стать вегетарианцем и три дня питался одними овощами с тещиного огорода, пока живот не скрутило. А теперь вот эта песня.
— Ну а что ты предлагаешь? — спросила жена устало. — Нам же жить было негде. Квартиру мы купили в хорошем месте и по адекватной цене. Ремонт сделали своими силами, живём, слава богу. И тётушки-миллионерши у нас с тобой, как ты правильно заметил, отродясь не было. Мои родители в деревне всю жизнь на ферме вкалывают, твои — тоже не Рокфеллеры, на заводе да в школе работали. Так на что обижаться? На судьбу?
— Да, я не об этом. А о том, что экономить нужно! — вдруг грохнул кулаком по столу так, что Иван, который до этого тихо доедал свой хлеб, аж поперхнулся. — Вот что я предлагаю! Экономить, и точка! Вон тётя Капа, билетёрша эта, одинокая женщина, с зарплаты, которую она в театре получала — слезы, а не зарплата — смогла скопить миллионы. На всём экономила! И мы сможем! Мы просто не умеем жить! Транжирим деньги направо и налево, а потом плачем, что на новую машину не хватает.
— А на чём нам экономить-то, Толь? — Надя даже опешила от такого напора. — Мы и так не шикуем. В рестораны не ходим, по курортам не катаемся, шмотки покупаем на распродажах или в секонд-хенде. Ванька вторую осень в старых кроссовках ходит, скоро пальцы придется поджимать. Нога-то растет у парня. Хорошо, от моих родителей из деревни помощь — и овощи от них прём мешками, и молочку домашнюю, и мясо по дешёвке, почти за спасибо, берём у соседа-фермера. Если б не они, мы б вообще по миру пошли с этой нашей ипотекой. Так на чём ещё экономить? На воздухе?
Толик резко замолчал. Надя уже подумала, что гроза миновала. Но спокойствие было обманчивым. Муж замер, как зверь перед прыжком. Он медленно обвёл взглядом кухню, потом вскинул голову и уставился в проём двери, в коридор.
— На чём экономить? — медленно, с какой-то зловещей интонацией переспросил он. — А вот смотри... Мы на кухне сидим! Все здесь. А зачем в коридоре свет горит? А? Кто забыл выключить?
Надя и Иван переглянулись. В коридоре и правда тускло горела лампочка, оставленная, очевидно, с тех пор, как сын пришёл с улицы. Но ведь это такая мелочь! Всегда так было. Ну горит и горит, разве на этом сэкономишь?!
— Так Иван, наверное, забыл... — начала было Надя, но договорить не успела.
Толик вскочил так резво, что ложка, которой он хлебал борщ, со звоном упала на пол, разбрызгивая красные капли. Стул с грохотом отъехал назад.
— Забыл?! Забыл, ядр..на вошь?! — заорал он и рванулся в коридор. — Вот так и забываем всю жизнь, а потом плачем! Электричество, вода, газ! Деньги сквозь пальцы, как песок! Тут копейка, там - копейка. Оглянуться не успеешь, уже рубли по ветру полетели.
Он бегом метнулся к выключателю, с остервенением щёлкнул им, погрузив коридор в кромешную тьму, а потом вернулся на кухню, тяжело дыша, словно после стометровки.
— Всё! — сказал он, снова усаживаясь за стол. — С этого дня начинаем новую жизнь. Жизнь в режиме строжайшей экономии. Я из нас миллионеров сделаю, даже если вам это не нравится. Тётя Капа смогла — и мы сможем.
Надя только вздохнула. Тяжело, по-бабьи, вздохнула, предчувствуя большую беду. Она-то своего мужа очень хорошо знала. Если Толик себе что-то в башку вобьёт, как кол осиновый загонит — всё, считай, пропало. Теперь у них на месяц, а то и больше, начнётся сущий ад. «Ну ничего, — подумала она тогда наивно, — перебесится. День, два, неделя — и попустит. Успокоится и всё забудет». Ох, как она ошибалась в тот вечер, как же сильно ошибалась...
На следующий день всё и началось. Надя, как обычно, пришла из школы в пятом часу вечера. В сумке стопка непроверенных тетрадей, в голове гул от криков восьмиклассников. Хотелось тишины, покоя и чашку горячего чая. Она открыла дверь своей квартиры, зашла в тёмный, хоть глаз выколи, коридор, привычным движением, не глядя, нащупала выключатель — в их панельке он был сразу справа, на уровне плеча. Щёлкнула раз, другой, третий. Свет не загорался. Вокруг была полнейшая темень, хоть кричи караул.
— Толь, ты дома? — крикнула она в пустоту квартиры, снимая на ощупь сапоги. — Толь! Лампочка в коридоре перегорела, наверное. Разуй глаза, новую нужно поставить. Я не помню, куда ты запасные засунул.
В ответ из глубины квартиры, из спальни, послышалось какое-то шуршание и тяжёлые шаги. Щёлкнул выключатель в детской, и полоска света упала из щели под дверью. Дверь открылась, и на пороге нарисовался благоверный. Толик, в своих застиранных до дыр серых трениках с пупырышками на коленях и в растянутой футболке с надписью «Газпром», смотрел на жену победно, как полководец.
— Ничего не перегорело, Надюш, — сказал он спокойно, почти ласково. — Не паникуй. Это я сам лампочку выкрутил. Своими собственными руками.
У Нади челюсть отвисла. Она так и застыла с одним сапогом в руке.
— Зачем?! — вырвалось у неё. Вопрос был глупым, но другого она в тот момент придумать не могла. Зачем нормальному человеку выкручивать лампочку в коридоре квартиры?
— А затем! — Голос Толика мигом утратил ласковость и зазвенел металлом. — Что, непонятно, зачем? Вам ведь с Ванькой говори, не говори, как об стенку горох! Ванька — стервец! Вчера с улицы вернулся, грязный, как чушка, щёлкнул тут светом и побежал к себе в комнату, в компьютер свой уставился. Я ему кричу из кухни: «Ваня, свет выключи!» Дважды крикнул! А он и ухом не ведёт, в наушниках своих сидит, уши заткнул, ничего не слышит. Я пока кастрюлю с плиты убрал, пока руки вытер — пять минут прошло! Свет так и горел в пустом коридоре! А это, между прочим, деньги! Наши кровные! Которые мы, по твоему же мнению, тратим неизвестно куда.
— Так ты бы сам выключил, Толь, — Надя наконец стащила второй сапог и швырнула его в угол. В ней закипало раздражение. — Прошёл бы два метра, нажал кнопку и дело с концом. Чего скандалить-то на ровном месте? Скандал требует больше нервов и электричества, чем та лампочка, ха-ха. Кончай придуриваться, ей-богу. Успокойся ты уже с тем наследством Игоря. Ну получил человек — радуйся за него. А мы проживём как-нибудь со своим бюджетом. Не голодаем, слава богу.
— «Проживём»! — передразнил он её. — Вот как раз из-за такого отношения и «проживаем» кое-как! У других вон и капиталы, и машины новые, а у нас — дыра в кармане. Всё! Я сказал — теперь будем жить по-новому.
Надя поняла, что спорить сейчас бесполезно. Муж стоял в позе памятника Ленину на броневике — правая рука за поясом треников, подбородок вперёд. Только кепки не хватало. Она резко махнула рукой, будто отгоняя наваждение, и, не сказав больше ни слова, на ощупь, держась за стену, прошла в спальню, больно ударившись бедром об угол комода. Чтобы не продолжать скандал. Она всё ещё надеялась, что это временный заскок, что Толика «попустит». Уж она-то своего мужа знала, как ей казалось.
Но она снова ошиблась…
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подписаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.