Много чего в жизни моей видеть мне довелось, — задумчиво произнёс дед Кондрат, глядя на пляшущие языки пламени в печурке. — Со временем что-то затёрлось в памяти, словно туманом заволокло. Только по маленьким кусочкам и вытаскиваю. А есть и такое, что до сих пор перед глазами стоит, будто вчерась всё это со мной приключилось. Кручу в голове, что твоё кино, а жутко — как и тогда жутко было. Леших всяких или другую какую нечисть ни разу за время моей таёжной жизни я не встречал и не видел, брехать не буду. А вот про то, что есть в нашей матушке-тайге такие места — особые, непонятные, — это я тебе с чистой совестью могу сказать. Сам с таким однажды столкнулся.
Сидели мы с дедом Кондратом за скромным ужином в его маленькой охотничьей избушке. Холодная дождливая сентябрьская ночь царила над глухой величавой тайгой, и тем более уютно было в его жарко натопленной избушке, с кружкой горячего чая в руке, слушать неторопливую болтовню старого охотника. Ветер завывал в трубе, дождь барабанил по крыше, а здесь, внутри, пахло сушёными травами, смолой и крепким табаком. А рассказывать старый таёжник умел, и, как мне казалось в то время — суровому твёрдому материалисту, — приврать дед тоже был горазд. Но в тот вечер что-то в его голосе звучало иначе. Какая-то глубокая, застарелая тревога, которую не спрячешь за байкой.
— Такая же погода тогда стояла, дождливая и ветреная, — продолжил дед, хлебнув из кружки и утерев усы. — Осень в тот год холодная была, солнце давно уже не видели, всё дожди да дожди. Так вот, пошёл я тогда в тайгу на удачу — не совсем за добычей, а скорее от будничной жизни отвлечься, побродить по таёжным тропам, душой отдохнуть. Ну а если повезёт — заодно и мясца добыть.
Он замолчал, помешивая угли в печи железным прутом. Искры взметнулись к потолку и погасли.
— Два дня я тогда бродил в тайге, но ничего не добыл. А на третий день к Медвежьей горе вышел — так одну сопку у нас называют. Места все знакомые, не один раз мы с отцом там охотились. А погода совсем испортилась, пошёл противный ледяной дождь. Я замёрз совсем, зуб на зуб от холода не попадал. Нужно было срочно искать укрытие, пересидеть непогоду, хоть немного обсушиться и обогреться. Но, как назло, вокруг ничего подходящего не было.
Дед Кондрат снова приложился к кружке, и я заметил, как дрогнула его рука — то ли от возраста, то ли от нахлынувших воспоминаний.
— Но когда я подошёл ближе к горе, то заметил небольшой козырёк над скалой. Удобное было место, чтобы схорониться и даже развести небольшой костерок. Я аж чутка согрелся при такой мысли и даже шагу прибавил, хотя уж сил идти никаких не было. А вблизи это оказалась небольшая ниша — сухая и довольно удобная для ночлега. Я быстренько развёл костер, благо недалече виднелась большая упавшая сухая сосна. Её ветки не совсем промокли, да и под козырьком валялись сухие мелкие прутья.
Вскоре я совсем согрелся, поужинал и хотел уже лечь отдыхать. Но перед этим подбросил побольше толстых веток в костер — стало теплее и заметно светлей. А когда костер разгорелся и прогнал остаток мрака, я и заметил, что от пламени яркого костра на скальной стене стали проявляться какие-то непонятные значки. А потом появился едва слышный далёкий гул — как бы из самой глубины горы шёл, чутка похожий на гул от высоковольтной вышки, когда рядом стоишь. Продолжалось это недолго, может, пару минут или чуть больше, а потом всё стало понемногу исчезать, и гул прекратился.
Дед замолчал и посмотрел на меня — проверял, слушаю ли я. Я слушал, забыв про остывающий чай.
— И в этот момент угли костра неожиданно стали светиться ярче и ярче. Их багровый свет полностью залил все окрестности, хотя это было невозможно! Казалось, «здесь» и «сейчас» ночь сменилась — но не днём, а рассветом и закатом одновременно. Багровый свет лился не с неба, а откуда-то из-под земли. Пытаясь укрыться от этого нестерпимо яркого света, я попытался встать и отойти, но всё моё тело было словно залито свинцом. Прилагая неимоверные усилия, я сумел только приподняться немного, но не удержался и упал…
Старый охотник тяжело вздохнул и потёр виски, будто прогоняя остатки той боли.
— Сколько я пролежал в беспамятстве — не знаю. Но, когда очнулся, всё было как и прежде: костерок горел, и не было ничего необычного. Я вроде себя тоже чувствовал нормально, только в голове какой-то звон стоял да во рту привкус был неприятный — будто древесного угля наелся. Что это такое было? Я до сих пор не знаю. Но хоть тогда и напугался сильно, всё же решил утра дождаться и уже при дневном свете внимательно рассмотреть, что там за значки такие нарисованы на стене.
Но каково же было моё разочарование, когда я утром внимательно рассмотрел пещерку. Никаких знаков или ещё чего на стене я так и не увидел, как ни рассматривал. Скала как скала — обыкновенный камень, и ничего больше. Погода с утра вроде наладилась, но небо было пасмурное, затянуто тучами. Дождь мог пойти в любой момент. Надо было срочно уходить, пока совсем не распогодилось, — мокнуть мне совсем не хотелось. Да, если честно сказать, хотелось побыстрее покинуть это место. Я быстренько собрался, затушил костёр и скорым шагом пошёл в обратную дорогу.
Как я говорил, те места я очень хорошо знал. Чуть ниже от этой горы протекала Углуйка — небольшая, но довольно быстрая таёжная речка, с крутыми каменистыми перекатами. Как она грохочет своими водами — обычно было слышно на довольно большом расстоянии. А тут — ничего не пойму, почти целый час прошёл, а я ничего не слышу. Да и тайга как будто совсем другая стала. Как будто иду не по знакомым местам, а совсем в чужом и незнакомом лесу нахожусь.
А самое главное — лес вокруг как будто неживой стал. Вроде от ветра кроны деревьев качаются, скрипят, а вот ни птичьего пения, ни других каких звуков, какими обычно наполнена в это время осенняя тайга, — ничего не слышал. Вокруг стояла только давящая со всех сторон тишина. Мне даже как-то не по себе стало.
К обеду солнышко выглянуло. Я сориентировался — всё правильно иду, но вокруг по-прежнему всё чужое, места незнакомые. Повсюду толстые и высоченные деревья стоят — таких у нас в тайге я никогда не видел. Да и всё кругом чужое, незнакомое. Так я прошёл ещё часа три или четыре, а куда дальше идти? Не знаю. Вот тогда, я тебе честно скажу, мне совсем не по себе стало — запаниковал даже немного. Не могу понять, куда это я зашёл, почему эти места не узнаю́. По моим подсчётам, я давно должен был к реке выйти, а я не только не дошёл до неё, а даже шума от неё не слышу. Но делать нечего — я снова по солнцу направление выбрал и пошёл, сам не зная куда. Уже даже сомневаться стал, правильно ли я иду.
Так до самого вечера и шёл, пока не вышел на берег какого-то таёжного озера. Озеро было очень большое и широкое, противоположный берег был в белой дымке и не проглядывался. Вот тут я действительно запаниковал. Даже мысль пролетела: не тронулся ли я умом? В наших краях отродясь никакого озера не было. Ручьи, речка была, а вот никаких озёр не было — тем более такого большого. А уже вечереть стало, да ещё дождь опять начал накрапывать, холодом потянуло.
Я вдоль этого озера и пошёл. Сколько времени я шёл — не скажу, но уже совсем темно было, когда я наткнулся на небольшую постройку. Обрадовался. Я уже к тому времени промок весь и от холода сильно замерзать начал, а тут хоть какая-никакая крыша над головой. А это был старый балаган. Такие избы уже лет сто никто не делает, а этот выглядел довольно сносно и на вид совсем не старый. Балаган представлял собой большую низкую избу, без окон и без трубы. Свет в неё попадал только через маленькую дверь. Стены из толстых еловых брёвен, крыша покрыта дёрном. Заднюю половину избы занимали сплошные полати на старых еловых пнях. Налево от низенькой двери в углу был устроен очаг из больших камней. Вместо трубы в крыше чернела дыра, и, когда я развёл огонь в очаге, дым расстелился по всему балагану, так что стоять в полный рост было совсем невозможно — я чуть не задохнулся, наглотавшись дыму. Потолок и стены в балагане все были покрыты сажей и мокрой плесенью, и сильно пахло сыростью. Но когда огонь разгорелся, дымок потянуло в дыру в потолке, и дышать стало полегче. Изба была совершенно пустая — никаких вещей или ещё чего, только одни чёрные стены.
Так до утра я и перекантовался в этой избе. А только забрезжил рассвет — я пошёл дальше, хотя уже и не знал куда идти. В голове всё перемешалось. Так и шёл по этому лесу, сам не зная куда, пока дорогу мне не преградил небольшой овражек — метров пять в ширину, но довольно длинный и с крутыми краями. Я перебрался через него по большой поваленной сосне на другую сторону — и тут в одночасье сразу почувствовал разницу. Как будто какую-то границу перешагнул.
Лес сразу ожил. И воздух стал другим, и отовсюду сразу родным и близким повеяло. Я услышал пение птиц, а главное — показалось мне, что речка где-то рядом шумит. Прислушался — точно, ясно слышу рокот реки. Вот так я и вышел прямо к Углуйке.
А когда я вернулся в деревню — оказалось, что я пропадал в тайге целых две недели. А я-то точно знаю, что был в тайге не более пяти дней. Как это понять? Откуда взялись эти недели? А самое странное — я ведь опосля облазил всё вокруг той Медвежьей горы, всё проглядел, но вот того места, где я тогда под скалой ночевал, я так и не нашёл. Сосну ту нашёл, где ветки на костёр брал, и место узнал — а вот ниши той и козырька ничего не было. Гора как гора, даже намёка на то место никакого не было. Вон оно как! И овражка того я тоже так и не нашёл, хоть и не один раз в тех местах бродил. А про то большое озеро вообще речи не веду — никакого озера в наших местах отродясь не было, и никто о таком не слышал.
Сколько уже лет прошло с того случая, но вот объяснить, что тогда со мной приключилось и в каких местах я побывал, я до сих пор не могу. Хоть верь, хоть не верь — убеждать тебя не буду. Но вот что было, то было — этого уже не отберёшь!
Закончив своё повествование, дед замолчал и больше не проронил ни слова. Он сидел, уставившись на огонь, и в его глазах плясали отблески пламени — или что-то иное, чего мне было не дано понять. За окнами выл ветер, шумела вековая тайга, и где-то там, в глубине этой бескрайней зелёной страны, прятались места, о которых не знал никто.
Можно было, конечно, подумать, что дед Кондрат всё это сам придумал и рассказывает очередную таёжную байку, каких он знал очень много и не один раз мне их рассказывал. Но сейчас это было совершенно другое дело. Подробности, с какими он описывал эти события, все детали, совершенно стирали грань между реальностью и чем-то мистическим. Хоть я и мало чему верил, но это всё было просто за гранью моего понимания.
Я посмотрел на свои руки — они чуть дрожали. Не от холода. Отчего-то мне вдруг представился тот балаган без окон, та пещера с исчезнувшими знаками и огромное молчаливое озеро, которого нет ни на одной карте. И где-то там, в глубине горы, до сих пор ждёт своего часа едва слышный гул — как дыхание чего-то непостижимо древнего, что видело тысячи таких, как мы, и увидит ещё тысячи, когда нас уже не станет.
Дед Кондрат поднялся, подошёл к печи и подбросил полено. Оно вспыхнуло ярко, на миг осветив его лицо — суровое, морщинистое, но с глазами, полными той особой таёжной мудрости, которая не из книг берётся, а из самой жизни. Из той жизни, где есть место вещам, которые нельзя объяснить. Которые можно только принять. И запомнить навсегда.