Четыреста двадцать рублей. Именно столько не хватало на упаковку «Ксарелто», когда в аптеке на Декабристов мне сказали, что льготный рецепт просрочен на два дня. Я стояла у кассы, перекладывая карточку из руки в руку, и думала не о лекарстве — о том, что Зинаида Павловна опять скажет мне вечером: «Ты даже это не можешь нормально сделать».
Двадцать третье ноября, вторник. Смена в «Леруа» начиналась в восемь, рецепт я забрала накануне у терапевта в поликлинике на Чуйкова, а в аптеку заехала до работы — специально встала в шесть, чтобы успеть. И вот — просрочен. Потому что свекровь отдала мне его не в пятницу, когда получила, а в понедельник вечером. Просто забыла на тумбочке. Или не забыла.
Я купила за полную стоимость. Две тысячи восемьсот. Из тех денег, что откладывала на зимнюю куртку.
Зинаида Павловна появилась у нас в двухкомнатной на Ямашева в октябре двадцать второго года. Операция на тазобедренном — плановая, по квоте, в РКБ. Лёша, мой муж, сам предложил: мама поживёт месяц-два, пока не встанет нормально на ногу. Я не спорила. Месяц — это месяц.
Она заняла нашу спальню. Мы с Лёшей перешли в комнату поменьше, где раньше стоял его компьютерный стол и мой шкаф. Раскладной диван, который мы купили ещё когда Данька был маленький, — он скрипел при каждом повороте.
Месяц прошёл. Потом второй. На третий Зинаида Павловна сказала:
— Мне врач рекомендовал наблюдение. Я же не могу одна в Зеленодольске, если что случится. Скорая пока доедет.
Лёша кивнул. Я промолчала.
На четвёртый месяц она переоформила льготные рецепты на казанскую поликлинику. Это была точка невозврата, но я тогда этого не поняла.
Я работаю в «Леруа Мерлен» на Мамадышском тракте. Отдел сантехники. Двенадцать лет. Сначала — консультант, потом — старший продавец. Зарплата — сорок восемь тысяч, с премиями бывает пятьдесят пять, в хороший месяц перед сезоном ремонтов — до шестидесяти двух. Не Москва, но и не дно.
Я люблю свою работу. Это странно звучит — любить отдел сантехники. Но я знаю каждый смеситель, каждую инсталляцию, могу с закрытыми глазами сказать, какой сифон подойдёт к какой мойке. Мужики-сантехники приходят и спрашивают конкретно меня: «Наташа, а что по „Грое" нового?» Мне сорок семь лет, у меня нет высшего образования, но в этих стеллажах я — специалист.
Зинаида Павловна работу мою называла «таскать коробки». Не при мне — при Лёше. Но стены тонкие.
К весне двадцать третьего расклад был такой. Зинаида Павловна — в нашей бывшей спальне. Мы с Лёшей — на диване в маленькой. Данька, наш сын, — в армии, так что его угол свободен, но его свекровь заняла своими вещами. Три чемодана, пакеты с «нужным» барахлом из зеленодольской квартиры, стопки газет «ЗОЖ».
Пенсия у неё — девятнадцать тысяч с копейками. Плюс компенсация за лекарства, которую она не оформляла, потому что «натурой выгоднее». Свою квартиру в Зеленодольске она не продала, не сдала — просто заперла. «Мало ли, вдруг вернусь». Коммуналку за неё платил Лёша. Четыре тысячи двести в месяц.
Из пенсии свекровь отдавала нам пять тысяч «на еду». Остальное — на себе. Что именно «на себе» — я не спрашивала. Но за продуктами ходила я, и каждый чек она проверяла.
— Наташ, зачем сыр за триста двадцать? Есть же за сто восемьдесят.
— Зинаида Павловна, тот — пальмовое масло сплошное.
— А этот что, золотой? Вы и так на одну зарплату продавца живёте. Лёша не жалуется, а ты сыр за триста берёшь.
Лёша не жалуется. Лёша вообще не замечает. Лёша работает электриком в управляющей компании, получает сорок одну тысячу, приходит в семь, ужинает, садится за телефон. Мать права, я нет — это по умолчанию.
Гараж я купила в две тысячи девятнадцатом. Кооператив «Автолюбитель-3», за «Мегой», в сторону Малых Клыков. Бокс шесть на четыре, кирпичный, с ямой. Сто девяносто тысяч — накопила за два года с премий. Оформила на себя, Лёша знал — я ему сказала тогда: «Будем сдавать, лишняя копейка». Он пожал плечами. Ему было всё равно.
Сдавала сначала за четыре тысячи, потом подняла до пяти с половиной. Деньги шли на мою карту в «Тинькофф», про которую свекровь не знала. Не потому что я прятала — просто она появилась в нашем доме позже, чем этот счёт. И я не стала рассказывать.
К ноябрю двадцать пятого на этом счёте лежало двести тридцать четыре тысячи. Я ни разу не тронула их. Это была не заначка. Это был воздух.
Сцена, которая всё сломала, случилась в субботу, восьмого ноября.
Я вернулась со смены. Ноги гудели — суббота перед сезоном, народ закупался впрок, я таскала выставочные образцы в зону выдачи, потому что грузчик Ринат ушёл на больничный. Открыла дверь, разулась. Из кухни — голос свекрови и голос Лёши. И ещё один — Генриетта Маратовна, соседка сверху, из сорок седьмой квартиры.
— …а гараж-то не маленький, кирпичный. Там сейчас за такие триста пятьдесят — четыреста просят. Она-то его за копейки брала.
Это свекровь. Я замерла в коридоре. Не подслушивала — просто тело отказалось двигаться дальше.
— Зинаида Павловна, вы считаете, нужно продать? — Генриетта Маратовна. Голос медовый, участливый.
— А что ему стоять? Лёша, ты скажи жене своей. Мне ревизионное протезирование надо — первое уже разболталось. В РКБ очередь на два года, а в МКДЦ платно — четыреста восемьдесят тысяч. Вот тебе и гараж.
— Мам, я поговорю с ней.
— Поговори. А то она там копит непонятно на что. Мы тут все в одной лодке, а она как приживалка — свой угол отгородила.
Приживалка. При соседке. Я стояла в коридоре в своих рабочих ботинках, в куртке, с рюкзаком за плечом. Двенадцать лет стажа, ни одного прогула, ни одного выговора. Приживалка.
Я зашла на кухню. Улыбнулась.
— Добрый вечер, Генриетта Маратовна. Чай будете? Я чайник поставлю.
Свекровь осеклась. Лёша уткнулся в телефон. Генриетта Маратовна засобиралась: «Ой, я только на минутку заглянула, Зинаиде Павловне давление мерила, у меня тонометр хороший, японский».
Ушла. Я поставила чайник. Руки были спокойные. Вот что странно — абсолютно спокойные.
Мне было двенадцать, когда мать сказала отцу при мне:
— Она же в тебя пошла. Ни рыба ни мясо. Ни красоты, ни мозгов.
Мать не была злая. Она была уставшая. Она работала в кассе «Детского мира», стояла по десять часов на ногах, и ей хотелось, чтобы я была какой-то другой — звонкой, пробивной, «не тряпкой».
Отец тогда ничего не сказал. Просто встал из-за стола и пошёл в ванную. Я услышала, как полилась вода.
Я запомнила не слова — а его спину. Как он поднялся, не повернувшись ко мне. Не спорил. Не защитил. Просто ушёл.
Лёша поднимается точно так же. И это не совпадение. Я выбрала то, что знала.
Через три дня после субботнего разговора Лёша подошёл ко мне вечером. Свекровь смотрела «Россию-1» в спальне.
— Наташ, мать говорит, ей операция нужна. Повторная. Ты же слышала, наверное.
— Слышала.
— Ну и? Гараж всё равно стоит просто так. Ты его за копейки купила. Сейчас продадим — и маме хватит, и нам что-то останется.
— Лёш, гараж оформлен на меня. Я его купила на свои деньги. Он не общий.
— Наташ, мы семья. Какое «моё»? Мать говорит — ты три года живёшь, она тебе готовит, стирает.
— Она стирает свои вещи в моей машинке. И готовит себе кашу утром. Обед и ужин делаю я, Лёш.
— Ладно, не заводись. Я просто прошу — подумай. Человеку больно ходить.
Человеку больно ходить. А мне — не больно? Мне не больно каждый день слышать «приживалка»? Мне не больно видеть, что мой муж выбирает мать даже тогда, когда она публично меня унижает?
Я сказала:
— Я подумаю.
Думала я ровно одну ночь.
На следующей неделе я сделала три вещи.
Первое: позвонила в «МКДЦ» — уточнила стоимость ревизионного эндопротезирования. Четыреста восемьдесят — это первичная консультация плюс операция плюс пребывание в стационаре. Без реабилитации. С реабилитацией — до пятисот пятидесяти. Сразу нет — у меня таких денег не было, даже с гаражом.
Второе: поговорила с Ольгой Вениаминовной из отдела кадров. Узнала: если сократят наш отдел в связи с реструктуризацией — мне положена компенсация за три месяца. Но нас не сокращают. Это просто — на всякий случай.
Третье: нашла на «Авито» съёмные однокомнатные рядом с работой. Улица Рихарда Зорге, Космонавтов, Декабристов. Пятнадцать — восемнадцать тысяч за однушку в нормальном состоянии. Плюс коммуналка четыре-пять тысяч. Вместе с платой за гараж — я тянула. Впритык, но тянула.
Двадцать шестое ноября. Свекровь сидела на кухне, перебирала свои рецепты — она получала по льготе три позиции: «Ксарелто», «Нольпазу» и «Конкор». Каждый месяц — я бегала по аптекам, потому что не в каждой есть льготные препараты. Иногда — по три точки за утро. Иногда — с записью за две недели.
Я села напротив. Положила на стол папку.
— Зинаида Павловна. Мне нужно с вами поговорить.
— Говори.
Я раскрыла папку. Достала договор купли-продажи гаража от девятнадцатого года — копию. Выписку с накопительного счёта. Распечатку с «Авито» — объявление о сдаче квартиры, которую я уже посмотрела.
— Гараж мой. Куплен на мои деньги, до того как вы переехали. Продавать я его не буду. На этом счёте — мои накопления за шесть лет аренды. Двести тридцать четыре тысячи.
— И что ты хочешь этим сказать?
— Я ухожу. Снимаю квартиру. С Лёшей мы решим отдельно — развод или нет. Но жить здесь я больше не буду.
Она посмотрела на меня. Лицо не изменилось. Только глаза стали уже.
— Уходишь. А я? Мне кто лекарства возить будет? Мне кто суп варить будет?
— Я оформлю вам приходящую сиделку. За свои деньги. Три раза в неделю, на четыре часа — приготовить, убрать, в аптеку сходить. Это двадцать две тысячи в месяц. Я буду платить. Полгода — пока вы не решите, как быть дальше.
Она молчала. Потом:
— Лёша знает?
— Пока нет.
— Ты ему скажешь — он тебя назад не возьмёт.
— Может быть. Но я не прошусь назад.
Пауза. Долгая. Чайник закипел и щёлкнул — автоотключение.
— Ты всегда была неблагодарная, Наталья. Я три года здоровье на вас тратила. Готовила, стирала, следила за домом. А ты — при первой трудности — бежать.
Я встала. Сложила бумаги.
— Вы же сами говорили, Зинаида Павловна. Я здесь — приживалка. Вот и перестала приживаться.
Лёше я сказала вечером. Он стоял на кухне, грел в микроволновке гречку с котлетами, которые я приготовила утром.
— Наташ, ты серьёзно?
— Серьёзно.
— Из-за гаража? Ну продала бы и всё. Мать операцию бы сделала.
— Это не из-за гаража, Лёш. Гараж — просто бумажка. Это из-за того, что три года я — «приживалка» в квартире, за которую плачу половину ипотеки.
— Мать так не думает.
— Мать так говорит. При соседях. При тебе. Ты молчишь.
Он поставил тарелку. Микроволновка пискнула.
— Наташ, ну она старый человек. Семьдесят два года. Ей трудно. Ты что, не можешь потерпеть?
Потерпеть. Три года я терпела. Терпела, когда она переставляла мои кастрюли. Терпела, когда выбрасывала мою косметику из ванной — «химия, от неё кожа портится». Терпела, когда при Даньке, приехавшем в отпуск из армии, сказала: «Мать твоя копейки считает, а сыну ни на что не хватает». При этом я каждый месяц отправляла Даньке три тысячи на карту — на мелочи.
— Лёш. Я не прошу тебя выбирать. Живи с мамой. Но я — отдельно.
Он сел на табуретку. Потёр лицо.
— Ты найдёшь нормальную бабу — которая твоей маме ноги мыть будет. Может, той и хватит терпения.
Это было жестоко. Я знаю. Но мне было всё равно.
Переехала я через одиннадцать дней. Однушка на Рихарда Зорге, четвёртый этаж, балкон, рядом остановка двадцать восьмого автобуса — до «Леруа» двадцать минут. Семнадцать тысяч в месяц. Хозяйка — пожилая татарка из соседнего дома — взяла без договора, но я настояла. Оформили по всем правилам. Я слишком долго жила в чужих правилах, чтобы теперь жить без своих.
Сиделку нашла через «Авито» — Гульнара, сорок лет, с медицинским образованием, опыт работы с пожилыми. Двадцать две тысячи в месяц: понедельник, среда, пятница, с десяти до двух. Готовить, убрать, в аптеку, при необходимости — сопроводить в поликлинику. Первый месяц я заплатила вперёд.
Зинаида Павловна приняла Гульнару молча. Не поблагодарила — но и не прогнала. Лёша Гульнаре сказал: «Спасибо, что мать не бросили». Не мне сказал — ей.
Данька позвонил через неделю после переезда. Он дослуживал в Самаре, оставалось три месяца.
— Мам, ты чего? Батя сказал, ты ушла.
— Ушла, Дань. Не от вас. Из ситуации.
— А бабушка?
— Бабушке я сиделку оплачиваю. Ей нормально.
Он помолчал. Двадцать лет — уже не ребёнок, но ещё не взрослый.
— Мам. Ты правильно сделала.
— Думаешь?
— Я помню, как она тебе говорила «положи фартук, ты не хозяйка здесь». При мне говорила. Я тогда промолчал. Мне стыдно.
Двадцатилетний пацан сказал мне то, что не сказал муж за двадцать три года брака.
— Не надо стыдно, Дань. Ты был маленький.
— Уже нет.
Магазин «Пятёрочка», Декабристов, суббота, пятое декабря. Я стояла в очереди на кассу. Два кило мандаринов, хлеб, молоко, пачка кофе — «Жокей», молотый, крепкий. Первая продуктовая закупка, которую не нужно показывать никому.
— Наталья Сергеевна?
Генриетта Маратовна. В пуховике, с тележкой. Улыбка — та самая, медовая.
— Здрасте, Генриетта Маратовна.
— А я слышала, вы от Зинаиды Павловны ушли? И от Лёши? Ай-яй-яй. Женщина — и бросила пожилого человека. Она же после операции, ей же тяжело. Нехорошо, Наталья Сергеевна.
Очередь — четыре человека — повернула головы. Женщина за мной, в зелёной куртке, с интересом разглядывала мой профиль.
— Генриетта Маратовна, я ей сиделку оплачиваю. Из своей зарплаты.
— Ну, сиделка — это не дочь. Не родной человек. Зинаида Павловна плачет — я к ней вчера заходила. Говорит, невестка бросила, денег пожалела.
Денег пожалела. Двадцать две тысячи в месяц — это почти половина от того, что я трачу на себя. Но для Генриетты Маратовны это «пожалела».
Я оплатила покупки. Повернулась.
— Знаете что, Генриетта Маратовна. Вы через стенку живёте. Вы три года слышали, как она меня называет. И ни разу не сказали ей ни слова. А мне сейчас — «нехорошо». Вот и помогайте ей сами. Двери открыты.
Вышла. На улице моросил декабрьский дождь вперемежку со снегом. Пакет с мандаринами оттягивал руку. Щёки горели — не от холода.
Прошло четыре месяца. Я живу на Рихарда Зорге. Гараж сдаю — шесть тысяч теперь, подняла на пятьсот. Сиделку оплачиваю. Гульнара звонит мне раз в неделю — говорит, Зинаида Павловна потихоньку привыкла, даже рассказывает ей про молодость. С Лёшей мы не развелись — но и не сошлись. Он приходил один раз, в январе. Стоял в дверях.
— Наташ, вернись. Мать привыкла, больше не будет.
— Не будет — чего?
— Ну, говорить так.
— Лёш. Три года она говорила. Ты три года молчал. Ты ни разу не сказал: «Мам, так нельзя». Ни разу.
Он смотрел мимо меня — на стиральную машину за моей спиной. «Бош», узкая, на шесть килограммов. Я купила её в первую же неделю — на распродаже в нашем же «Леруа», по сотруднической скидке. Восемнадцать тысяч. Первая