Вернулась Алёна в родную деревню не от хорошей жизни, мать слегла. Старая, одинокая, никому, кроме дочери, не нужная. Алёна оформила отпуск, оставила городскую квартиру на мужа, села в поезд и через сутки уже выходила на знакомом полустанке.
Деревня встретила тишиной. Не той ласковой, летней, с петухами и коровьим мычанием, а глухой, осенней, будто кто-то накрыл всё одеялом. Дома стояли хмурые, заборы покосились. Алёна вздохнула и побрела к материнской избе.
- Ничего не меняется, просто постепенно приходит все в упадок, - думала она, - в основном пенсионеры и живут здесь.
Мать лежала на кровати, худая, с жёлтым лицом. Обрадовалась, всплакнула, но сразу заторопилась рассказать про соседей:
- А у Васьки крышу сорвало, а у Петровны внук в городе женился, а Танька твоя... ох, Алёна, не узнаешь ты Таньку.
Алёна отмахнулась:
- Потом, мам, сначала тебя отпоить-откормить, поднять.
На второй день пошла в магазин за хлебом. И там увидела женщину маленькую, согнутую, в старом пуховике, из которого лезли клочья синтепона. Лицо серое, морщины глубокие, глаза потухшие, как зола в печке. Женщина брала хлеб и еще что-то.
- Таня? - не веря себе, позвала Алёна.
Женщина обернулась. Секунду смотрела непонимающе, потом губы дрогнули.
- Алёнка... Господи, ты как тут?
Они обнялись. Алёна чувствовала под ладонями острые лопатки, тонкую, как у подростка, спину. А перед глазами стояла другая Таня - шестнадцать лет, коса рыжая до пояса, щёки румяные, сама пышная, ладная, «кровь с молоком», как говорили бабки на лавке. Из-за неё все пацаны дрались, а она выбрала Борьку, тот был на три года старше, с горящими глазами и руками, умевшими всё. И влюбилась без памяти, быстро выскочила за него замуж.
- Тань... что с тобой? - выдохнула Алёна.
Та не ответила. Молча взяла продукты, Алёну под руку и повела прочь из магазина. По дороге, шаркая стоптанными сапогами, рассказала всё.
Сначала у них хорошо было. Борька устроился в совхоз, он и сварщик, и электрик, и водитель, одним словом - золотые руки. Любая техника в его руках оживала. Его и в районе знали, и в городе изредка звали подхалтурить. Таня родила дочку, строились, сруб новый поставили, скотину завели. Жили пусть небогато, но с любовью, с миром.
А потом совхоз рухнул. Как отрезало: ни зарплат, ни заказов. Борька метался в город на заработки, но то деньги не платили, то обманывали, то сам он, тоскующий, возвращался через месяц. А в деревне осталось одно, садись на свое натуральное хозяйство. Но где взять деньги? А он умел всё. Соседи звали:
- Борь, помоги трактор завести, - и потом вместо денег расплачивались самогоном.
- Борь, проводку почини, - опять самогон.
- Борь, печь переложи, - расплата самогоном.
Сначала он отказывался, потом зубы сжал:
- Ну ладно, хоть так, неудобно старикам отказывать.
Пил понемногу сначала. Потом всё больше. Таня плакала, уговаривала. А он злился:
- Ты что, не видишь? Я горбачусь, чем людям расплачиваться, все живут одинаково…
Первый раз поднял на жену руку - не помнит даже за что. То ли ужин остыл, то ли девчонка заревела. Просто ударил и Таня упала. А потом извинялся всю ночь, на коленях ползал, плакал, руки её целовал. Она простила. Как не простить, если любишь с пятнадцати лет?
Потом с каждым разом она терпела, а как не терпеть, потому что если бы не терпела, осталась бы одна. Кому она тут нужна? С дочкой? В деревне, где негде работать?
Алёна слушала и не могла поверить. Смотрела на эти впалые щёки, на синеву под глазами, на руки сухие, тёмные, с поломанными ногтями. И вспоминала ту Таню, смешливую, жадную до жизни, которая по утрам поливала цветы на подоконнике и напевала что-то счастливое.
- А сейчас он где? - тихо спросила Алёна.
Таня кивнула на свою избу, с заколоченным окном:
- Там. Спятил совсем. Вчера дочку прогнал. Уехала она в город, хоть в общежитии устроится, работу найдет, хоть где. А я... - Таня замолчала, долго смотрела на свои руки. - А я не знаю, Алёна. Я его люблю до сих пор.
Они стояли на краю деревенской улицы, и Таня казалась старой-старой женщиной, хотя им обоим не было и тридцати пяти. Алёна хотела сказать что-то правильное. Про уйти, про вернуть дочку, про заявление в полицию. Но посмотрела на эту согнутую спину, на руки и поняла: не уйдёт. Слишком много слёз выплакано, слишком много ударов принято, всё это сплавило её с ним, как ржавчина сваривает железо намертво.
- Пойдём, - сказала Алёна, беря её за ледяную ладонь. - Пойдём чаю попьём. Мать моя тебя давно не видела.
Таня кивнула. И пока они шли через грязь и пожухлую траву, Алёна чувствовала, как дрожат её пальцы. Не от холода, от привычного, въевшегося в кровь страха. Он проснётся, не найдёт её, и тогда будет скандал. А скандал всегда кончается одним.
Они зашли в избу матери Алены. Старуха, увидев Таню, заплакала тихо, по-старушечьи, без слов. И никто не знал, что сказать дальше. За окном смеркалось. В чужом доме, за три двора отсюда, просыпался мужик с золотыми руками и пустыми глазами. И у него в голове уже бродило первое зло, то самое, которое он привык заливать самогоном, потому что другого лекарства от бессилия деревня не знала.
На следующий день Алёна сидела возле матери, та совсем расклеилась, поднялась температура, дышала тяжело, с присвистом. Алёна поила её отваром из липового цвета, ставила горчичники, а сама всё думала о Тане. Сердце ныло. Но что она могла сделать? Увезти с собой? Таня ни за что не согласится, у неё здесь огород, куры, а главное дочка приедет когда-нибудь, а Борька... Борька без неё пропадёт.
Вечером Алёна вышла на крыльцо подышать. Сумерки стояли густые, сизые, звезды уже проклюнулись. В тишине вдруг раздался шум знакомый, тяжелый, тракторный. И сразу стих. Странно, подумала Алёна. Обычно техника в такое время не работает. Но тут же забыла.
А в избе напротив, за покосившимся забором, Борис сидел за столом один. На столе початая бутылка, мутная, деревенская, гранёный стакан до половины. Таня ушла к своей матери.
- Я недолго, Борь, ты только... ты это, не кипятись.
Он молча кивнул. Он вообще в последнее время чаще молчал, чем говорил.
За окном стемнело. В избе пусто, холодно, печь давно не топили, дров жалко. Борис улегся на старый диван и провалился в сон.
Показалось ему во сне, скрипнула дверь. Он поднял голову.
- Мам?
Мать стояла на пороге. Не такая, какой он помнил её последние годы согнутой, больной, с трясущейся головой. А молодой, какой она была когда-то: в цветастом платье, в котором она его в первый класс провожала. Только глаза старые, печальные, знающие всё наперёд.
- Мам... ты же... ты ж умерла.
Она не ответила. Сделала шаг к нему беззвучный, скользящий.
- Сынок, - сказала она, голос её звучал откуда-то изнутри его собственной головы. - Бросай пить. Слышишь меня? Бросай сейчас же, пока не поздно.
- Мам, да что ты... - он хотел рассмеяться, но смех застрял в горле. - Я же на ногах, я в порядке. Работаю. Вон, завтра Петровичу движок чинить.
- Саньку дружка своего знаешь, - перебила мать.
Борис вздрогнул. Санька-тракторист свой человек, весёлый, балагур, с ним они вместе в молодости на танцы в соседнее село бегали. Потом Санька тоже запил, жена ушла, а он всё на тракторе по деревне ездил, полупьяный, потом его и вовсе отстранили, а он всё равно садился, потому что больше ничего не умел.
- Знаю, - тихо сказал Борис.
- Утонул он, - сказала мать просто, как о погоде. - Съехал с моста в речку. Пьяный был. Трактор на дно, и он с ним.
- Мам, да чушь какая... я его вчера видел! В сельпо видел, он жив-здоров был, только выпивши.
Мать ничего не ответила. Только посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом, тем самым, которым в детстве, когда он соврёт, а она уже всё знает. Он открыл глаза, никого не было:
- Приснится же такое...
В избе было тихо. Только часы старые тикали где-то в темноте.
Борис поднялся медленно. Бутылка стояла на столе, стакан наполовину полон. Он взял стакан, поднёс к губам, и поставил обратно. Потом взял бутылку, вышел на крыльцо и вылил самогон в крапиву. Бутылку выкинул в тёмный угол, пусть валяется.
Спать не лёг. Сидел на лавке, уставившись в одну точку. Пришла Таня поздно, сама не своя. Схватила его за рукав:
- Борь, Борь, там Санька... тракторист... утонул, когда темно стало. Трактор с моста съехал, в реку, Санька в кабине был, уже вытащили тело. И чего его понесло в ночь…
Борис молчал. Смотрел на неё и видел морщины глубокие, глаза красные, руки дрожат. И вдруг впервые за много лет ему стало стыдно. Не как тогда, после первого удара, когда он валялся в ногах и выл, нет, тогда ему жалко было себя. А сейчас жалко её. По-настоящему.
- Тань, - сказал он хрипло. - Тань, я больше не буду.
Она замерла. Не поверила.
- Чего не будешь?
- Пить не буду. Совсем.
Она ждала подвоха. Она знала, сколько раз он клялся и тут же нарушал. Но сейчас не клялся. Просто взял её холодную руку, ту самую, которую когда-то держал молодую, мягкую, пахнущую травой, и прижал к своей щеке.
Таня заплакала. Сначала тихо, потом навзрыд, всем телом так, что заходилась кашлем. Борис обнял её и почувствовал под руками - ни веса, ни тепла. Когда он её такую сделал? Когда она превратилась в тень?
Он взял топор, не для угрозы, а для дела. Вышел во двор и за час наколол дров, натаскал в избу, растопил печь. На дворе стояла уже ночь.
Через три дня Таня заглянула в ту самую заветную щель в сенях, где обычно стояли бутылки. Пусто. Она прошлась по всей избе, заглянула под кровать, в подпол. Нигде. Вечером, когда Борис вернулся от Петровича, движок всё-таки починил, взял мешок картошки, больше и нечем было расплатиться, Таня подошла к нему и спросила тихо:
- Борь, а что случилось? Чего ты вдруг?
Он помолчал. Провёл рукой по лицу небритому, усталому, но в глазах уже не было той пустоты.
- Мать во сне видел, - сказал он и замолчал.
Таня не стала переспрашивать. В деревне много чего бывает, чего не объяснишь. И она просто кивнула и положила ему голову на плечо. Впервые за много лет без страха, что сейчас отшатнётся.
Алёна уехала через две недели. Мать пошла на поправку то ли от трав, то ли от дочкиного тепла. Перед отъездом Алёна зашла к Тане проститься. Не узнала избу: чисто, тепло, на столе рушник вышитый, в углу - ветка рябины в банке. И Таня другая, глаза ещё впалые, ещё бледная, но в них уже маленький, яркий огонёк.
- Приезжай, - сказала Таня. - Вон, Борька крышу обещал перекрыть к лету. Может, и баньку поправит.
- Приеду, - пообещала Алёна.
Она вышла на дорогу, оглянулась. Борис стоял у ворот, опираясь на лопату. Перехватил её взгляд и кивнул просто, как мужик мужику. И Алёна вдруг поняла: он и правда не пьёт. Уже восемь дней. Для деревенского запойного мужика почти подвиг.
Она ехала в автобусе, за окном тянулись поля, редкие перелески, деревни одна другой беднее. И в каждой такой деревне жили свои Борисы, свои Тани. А Борис с тех пор не пьет, уже десять лет прошло. Занимается домом, хозяйством, работает. Таня расцвела, поправилась, стала такой же хохотушкой, как в молодости. Это видимо - награда за ее терпение.
Спасибо за прочтение, подписки и вашу поддержку. Удачи и добра всем!
- Можно почитать и подписаться на мой канал «Акварель жизни».