Мы переступили порог этого дома с благодарностью. Пусть он был беден и стар, но здесь нас не гнали прочь, не смотрели с презрением. И это уже было счастьем — знать, что сегодня мы не останемся на улице, а завтрашний день, возможно, принесёт что-то лучшее.
За плетнём, окружавшим двор, виднелась небольшая изба — низенькая, с покосившейся крышей и крошечными окошками, словно прищуренными от времени. Рядом притулились хозяйственные постройки: сарай с прохудившейся крышей, хлев и колодец с журавлём, жалобно скрипевшим на ветру.
Хозяйку все в деревне звали не по фамилии, а по кличке — Сныкалка. Прозвище это прилипло к ней из-за её приговорки: «сны». Что ни скажет, всюду это «сны» вылезало, слово-паразит. Речь её звучала тепло и просто, по-свойски, но необычно из-за этого «сны», невесть как прилепившегося к ней:
— Сны, кума, сны заходи ко мне, сны горячую картошечку есть будем! Сны после вместе чулки вязать сядем, да сны про житьё-бытьё потолкуем…
Что не беднее - то добрее, так говорят в народе. Вот и со Сныкалкой также. Она по началу казалась настоящей доброй душой. На всю зиму устроила нас на квартиру — приютила, обогрела, поделилась тем малым, что имела. В её доме мы наконец почувствовали себя в безопасности: по вечерам сидели у русской печи, слушая, как потрескивают дрова, а стены избы отдавали накопленное за день тепло.
Картошка стала нашей основной пищей. Каждый день на столе была то отварная, то печёная, то в виде похлёбки с щепоткой крупы. Иногда хозяйка делилась с нами последними ломтиками ржаного хлеба — по крошке на брата, но даже эти малые порции казались нам настоящим угощением после долгих дней голода.
Весной мы немного окрепли. К тому времени общими усилиями собрали небольшой запас: приобрели пятьдесят пудов картошки и мешок пшена. Их мы выменяли на нашу гнедую лошадку да старенький фургон, переживший дальнюю дорогу. Именно они когда‑то помогли нам преодолеть огромное расстояние, приведшее нас из Поволжья в Пензенскую губернию, а теперь помогли нам выжить второй раз. Правда, увы, не всем… Эти скромные запасы стали для нас настоящим богатством — они давали надежду, что следующая зима не застанет нас врасплох. Но вот постепенно и они подошли к концу, и снова нам пришлось думать о том, как выжить…
Однажды вечером, когда за окном уже сгущались сумерки, а в печи весело потрескивали дрова, мать тихо сказала мне:
— Глянь‑ка, Петька, как тепло у неё тут. Словно и не война кругом, не голод…
— Да, — кивнул я, протягивая замёрзшие руки к огню. — В жизни не думал, что простая изба может так согревать.
Сныкалка, невысокая женщина с добрыми, чуть усталыми глазами, поставила на стол дымящуюся миску с картошкой.
— Сны ешьте, детки, ешьте, — улыбнулась она. — Сны картошка — она и сытная, и простая.
— Спасибо вам, — мать поклонилась старой женщине. — Не знаю, что бы мы без вас делали…
— Сны полно, полно, — замахала руками Сныкалка. — Какие сны слова? В такое время друг друга сны поддерживать надо. Что имею — тем сны и делюсь.
*****
Но время шло. Однажды Сныкалка, пересчитав скудные запасы в последнем мешке, вздохнула:
— Сны запасы‑то наши уж на исходе…
Мы переглянулись. В глазах каждого читался страх — глухой, тяжёлый, удушающий, будто камень, положенный на грудь. Опять мы встали перед необходимостью как‑то добывать себе пропитание. Снова начиналась борьба за каждый кусок хлеба.
— Что же теперь делать? — спросили мы мать, кутающуюся в ветхую шаль.
— Пойдём по миру. Другого выхода нет. Будем просить милостыню у добрых людей, где сможем, – отвечала она.
Так и вышло. Чтобы хоть как‑то прокормиться, мы ходили от двора к двору, от села к селу, просили подаяния. Стояли у ворот, склоняли головы перед теми, у кого ещё оставались запасы, благодарили за краюшку хлеба или миску горячей луковой похлёбки.
На нас были лохмотья — жалкие остатки прежней одежды. Драная одежонка едва прикрывала плечи, стоптанные валенки пропускали холод, порванная шапка едва держалась на голове, а рваное бельё кое‑как защищало от непогоды исхудалые тела. Мы мерзли, голодали, но шли дальше. От бедности и отсутствия каких‑либо средств мы стали точь‑в‑точь походить на персонажей ночлежки горьковского «На дне». Те же тени вместо людей, те же потухшие глаза, тот же вечный вопрос: «Что дальше?»
Как‑то раз, уже под вечер, мы остановились у околицы очередного села. Мать опустилась на завалинку, закрыла лицо руками.
— Не могу больше, — прошептала она. — Сил нет…
— Надо идти, мама! — обняли её мы. — Вон, видишь дом на пригорке? Попробуем там. Может, сердце у людей не очерствело.
Ночлег в ту новую алексеевскую зиму мы находили где придётся: в заброшенных сараях, под навесами, в стогах сена, если везло. Иногда пускали на ночь добрые хозяева — за работу или просто из жалости. Но изба Сныкалки так и оставалась настоящим спасением.
Когда становилось совсем невмоготу, мы возвращались к ней. Она никогда не упрекала, не напоминала о долгах.
— Сны заходите, заходите, — говорила, распахивая дверь. — Печка сны топится, чем сны богаты — на столе. Отдохнёте хоть.
В её избе пахло коровой, печёной картошкой и дымом. Стены, обшитые старыми досками, хранили тепло, а на полу лежал домотканый половик — грубый, но такой родной. Мы садились у печи, протягивали к огню закоченевшие руки и чувствовали, как жизнь понемногу возвращается в онемевшие пальцы.
— Спасибо вам, — шептала мать, едва сдерживая слёзы. — Вы нас спасаете…
— Пустое, сны, — отмахивалась Сныкалка. — Сны в беде друг друга держать надо. А вы уже свои, сны, родные.
Согретые не только печным теплом, но и человеческой добротой, мы мечтали о том, как переживём эту зиму, а там, даст Бог, и весна придёт.
Зимними вечерами хозяйка вводила в избу корову — накормить серым месивом, напоить тёплой водой и оставить переночевать в тепле. Горела лучина, бросая трепещущий свет на бревенчатые стены, рисуя на них причудливые тени. Корова, устроившись рядом с лавкой и заняв почти полкомнаты, жевала сено, время от времени шумно и печально вздыхая, будто думала о чём‑то своём, коровьем.
Мы сидели вокруг печи, где на чугунке томилась картошка, источая уютный, обволакивающий запах. В воздухе витал густой, многослойный аромат: дым от лучины, сладковатая прель сена и терпкий дух коровьего помёта — запах, который уже стал для нас привычным, почти родным.
*****
Нас было четверо: Ванька, Ленька и Андрюшка, да ещё я, Петька, — самый младший, вечно чумазый и завшивевший. Грязные, измученные, мы по очереди чесали друг другу спины, пытаясь избавиться от зуда паразитов. Руки двигались машинально, привычно, а глаза уже слипались.
— Слушайте, — вдруг оживлялся Ванька, усаживаясь поудобнее у печи. — А я вам сейчас расскажу, как сыщик Иван Иванович разоблачил банду конокрадов!
Ванька был нашим сказочником. Он сочинял бесконечные истории — в основном вымышленные детективы, смачно сдобренные ароматом коровьего помёта и мерным жеванием жвачки нашей рогатой скотинки.
— Значит, так, — начинал он, и голос его становился таинственным. — В ту ночь, когда луна была круглой, как пятак, а туман стелился по земле, словно парное молоко…
Ленька вытягивал шею, Андрюшка переставал чесаться, а я, прижавшись к тёплому боку печи, слушал, затаив дыхание. Ванька мастерски плел свои истории: там были погони по тёмным улицам, потайные сундуки с золотом, коварные злодеи и, конечно, победа добра.
— …И тут сыщик достаёт револьвер, — шептал Ванька, понижая голос до шёпота, — и говорит: «Руки вверх, господа хорошие!»
Мы замирали, забыв о вшах, о холоде и голоде. На несколько минут мы становились не грязными беспризорниками, а отважными сыщиками, благородными разбойниками, спасителями принцесс.
Уставшие и измученные, мы засыпали на жёстких лавках, укутавшись в лохмотья. Неважно, хорошо ли мы поели или вовсе остались голодными, — сон всё равно настигал нас, словно спасительное забвение. Мы спали, укутавшись в ветхие дерюжки. Вши и клопы атаковали нас, но усталость брала своё. Сквозь дремоту я слышал, как корова снова вздыхает, как потрескивает лучина, как Ванька бормочет что-то даже во сне.
Хозяйка, потушив огонь, крестила нас по очереди:
— Сны спите, детки. Сны Бог милостив.
Несмотря на грязь и тесноту, эти вечера становились для нас островком тепла и уюта. Зима тянулась бесконечно долго, но постепенно её хватка ослабевала: весна 1921 года медленно вступала в свои права.
*****
Однако, не успела ещё пробиться первая травка, прежде чем первые робкие проталины успели появиться на снегу, нас ждало новое испытание. Неожиданно Сныкалка выдворила нас из своей ночлежки. Причина оказалась банальной и жестокой: хозяйка, доведённая до отчаяния нуждой и обидами, решила, что мы — непосильная ноша. Терпение оказалось не бесконечным, и ей пришлось выдворить нас по выдуманной причине.
В тот роковой день Алёша (Ленька), спросонья сходил в сенях по малой нужде не в лоханку, а в кадушку, в которой хранилось немного сала, которая, как назло, стояла рядом. Хозяйка заметила это. Её лицо исказилось от гнева, голос зазвучал резко и беспощадно. Такой Сныкалку мы ещё никогда в жизни не видели. Она обрушилась на мать и на нас с потоком упрёков, размахивая руками и потрясая кулаками:
— Да как вы сны смеете?! — кричала она, задыхаясь от ярости. — Я сны вас приютила, обогрела, а вы еду поганите? Сны неблагодарные! Сны вон из моего дома, сейчас же!
Мы стояли, оцепенев от страха и стыда. В её словах была доля правды — мы действительно осквернили святое – еду... Но сделали это не из злого умысла, а по неосторожности.
— Сны, Макаровна! Сны Ленька, сын твой, в кадушку напрудил! — продолжала крик Сныкалка. — Сны бесстыдник, сны сукин сын! Сны уходите отсюда, куда глаза глядят! И не надо плакать сны!