То было страшное время. Голод и эпидемии косили людей без разбора — сёла и деревни вымирали целыми общинами. Вчера ещё полные жизни, сегодня они стояли одинокие, словно призраки прошлого. Поля, недавно золотившиеся колосьями, теперь чернели пустыми, заброшенными пространствами. Ветер гонял по ним сухую траву и обрывки соломы, свистел в опустевших амбарах, где когда‑то хранился урожай. Кое‑где ещё виднелись забытые снопы — они стояли, как скорбные памятники былому изобилию, постепенно рассыпаясь в прах.
Дороги, некогда оживлённые, заросли высоким бурьяном и колючим чертополохом. Тропы, по которым ходили люди, теперь угадывались лишь по едва заметным изгибам земли, поросшим мхом и дикими травами. Колеи, выбитые колёсами телег, заполнялись дождевой водой, превращаясь в мелкие болотца, где квакали лягушки — единственные обитатели этих мест.
В избах всё чаще слышались плачи по ушедшим. То был не громкий, отчаянный вой — нет, чаще всего это были тихие, надрывные всхлипы, перемежающиеся шёпотом молитв. Иногда из‑за плотно закрытых ставен доносилось протяжное, монотонное причитание — старая знахарка или плакальщица вела свой скорбный обряд.
Это было время, когда сама земля, казалось, отвернулась от людей. Земля Поволжья, некогда щедрая и плодородная, словно иссякла, опустошённая бедствиями и лишениями. Её тёмные, жирные почвы, дававшие обильные урожаи, теперь казались сухими и безжизненными. Даже трава росла тут скудно, клочьями, будто сама природа утратила волю к жизни. Реки обмелели, их мутные воды несли запах тины и разложения. В воздухе висел тяжёлый дух запустения — смесь сырости, гнили и едва уловимого запаха дыма от давно погасших очагов.
По вечерам над равниной стелился туман — густой, молочный, он скрывал очертания домов и деревьев, делая мир призрачным и нереальным. В этом тумане то и дело мерещились тени — то ли блуждающие души, то ли просто игра воображения измученных людей. И только звёзды, холодные и далёкие, равнодушно смотрели вниз, на эту землю, забытую счастьем.
*****
Село Алексеевка Полянской волости Рамзайского уезда Пензенской губернии навсегда останется в моей памяти — с тех самых пор, как мне исполнилось шесть лет. Для нашей семьи оно стало не просто местом на карте, а настоящим районом спасения, последним оплотом перед лицом неизбежной голодной смерти в тяжёлые двадцатые годы.
Алексеевка, спрятавшаяся в глубине пензенских лесов, казалась затерянным миром. Удалённость от больших дорог и крупных городов, глухие чащи вокруг — всё это как будто оберегало деревню от самых страшных ударов судьбы. Здесь ещё теплилась жизнь: дымили трубы, слышался скрип колодезных журавлей, а на околицах паслись немногочисленные коровы — драгоценное богатство тех лет. Когда мы впервые увидели деревянные избы, утопающие в зелени вековых елей, когда вдохнули запах печного дыма и свежескошенной травы, сердце дрогнуло от облегчения. Мы понимали: здесь есть шанс выжить. В этом тихом уголке, вдали от бедствий, охвативших Поволжье, мы нашли то, чего уже не надеялись обрести, — надежду. Но радость в эти тяжёлые годы в очередной раз не могла длиться долго. Она тут же сменилась страшным горем...
На севере от села, на пригорке — словно специально возведённом самой природой постаменте, — раскинулась живописная роща. Она будто парила над округой, отделяя мир живых от чего‑то более вечного и безмолвного. В ней особенно выделялись стройные белые берёзы — точно невесты в кружевных платьях, застывшие в ожидании неведомого праздника. Их стволы, испещрённые чёрными штрихами, сияли в полуденном свете, а тонкие ветви покачивались на ветру с какой‑то почти человеческой грацией. Казалось, деревья перешёптываются о чём‑то своём, вековом — то ли вспоминают минувшие весны, то ли шепчут слова утешения тем, кто приходит сюда с болью в сердце.
Лёгкий ветерок пробегал по кронам, и листья, отливающие серебром, звенели, словно крошечные колокольчики. В тени берёз земля была укрыта мягким ковром из опавшей листвы и первых весенних цветов — незабудок и медуницы. Где‑то в вышине перекликались птицы, а воздух наполнял тонкий, едва уловимый аромат берёзовой коры и влажной земли.
Именно здесь, под сенью этих молчаливых свидетельниц времени, через несколько дней была похоронена сестра моя, Поля… Я, не ко времени повзрослевший шестилетка, стоял у свежей могилы, вместе с рыдающей матерью, моими братьями и сёстрами, которых становилось всё меньше, смотрел на берёзы и думал: может, душа её теперь стала одной из них? Может, это её голос я слышу в шелесте листьев, её дыхание — в лёгком дуновении ветра? Ветви склонялись над холмиком земли, будто хотели укрыть его от невзгод, а солнечный луч, пробившийся сквозь крону, лёг на цветы, оставленные у подножия, как благословение. Берёзы, эти вечные невесты весны, словно обещали: память останется — такая же чистая, светлая и неувядающая, как их белоснежные стволы. От навалившихся бед и страданий я уже не чувствовал себя ребёнком. Как сейчас помню свои мысли, они уже тогда были взрослыми...
В то же время пензенские кладбища принимали в свои недра всё новых и новых жертв — самарских и саратовских переселенцев, измученных голодом. Они стали жертвами последствий империалистической войны, разрухи и всеобщего обнищания, охватившего страну. Многие так и не смогли пережить эти тяжёлые годы, оставив после себя лишь скромные холмики земли да покосившиеся кресты.
Но для нас в Алексеевке Полянской волости Пензенской губернии началась пусть и непростая, но всё же новая, оседлая жизнь. Поначалу мы нашли приют у нашего спасителя, зажиточного доброго дяди, Михаила — человека в селе известного и состоятельного. Однако долго прожить у него нам не довелось. Его сварливая жена всё чаще устраивала скандальные сцены: громко бранилась, топала ногами, упрекала нас в том, что мы — лишняя обуза и дармоеды.
«Да кому нужна такая прибавка к едокам в доме?» — шипела она, бросая на нас недовольные взгляды.
К чести дяди Михаила, он не стал выгонять нас на улицу. Несмотря на давление жены, он помог найти другое пристанище — перевёз нас квартироваться к бедной одинокой женщине. Её ветхая избушка стояла на окраине села: крыша покосилась, ставни скрипели на ветру, а надворная постройка и вовсе едва держалась, готовая вот-вот рухнуть. Но даже в таком жилище было главное — крыша над головой и тепло печи, которое дарило ощущение хоть какой-то стабильности в этом неустроенном мире.