Ведро опрокинулось от удара носком туфли — острого, лакированного, цвета спелой вишни. Мыльная вода поползла по светлому паркету коридора, заливая плинтуса.
— Ты что, совсем тупая?
Кристина стояла в дверях гостиной, скрестив руки на груди. Шёлковый халат соскальзывал с плеча, обнажая ключицу с тонкой золотой цепочкой.
— Я только что вымыла, — Анна выпрямилась, не выпуская тряпку. — Вы сами наступили.
— Я наступила? — Кристина рассмеялась коротко, как лает собака. — Я в своём доме хожу там, где хочу. А ты должна была закончить до семи. Сейчас сколько?
На запястье Кристины блеснули часы — Cartier, тонкий браслет, белое золото.
— Сейчас 7:15.
— Вот именно. Перемывай.
Анна опустилась на колени. Тридцать восемь лет, спина отзывалась тупой болью на каждое движение — старая травма, ещё с колонии, когда грузила брёвна в столярном цеху. Она собирала воду тряпкой, отжимала в ведро, и пальцы — длинные, крепкие, с коротко стриженными ногтями — двигались точно и методично. Так же когда-то она зашивала разрывы лёгочной артерии.
Кристина не уходила. Стояла, наблюдала.
— Сергей сказал, у тебя медицинское образование. Это правда?
— Да.
— Кем работала?
Анна не подняла глаз.
— Хирургом.
— Хирургом, — повторила Кристина, смакуя слово. — И как же хирург оказывается с тряпкой в руках? У нас, между прочим, не богадельня. Сергей слишком добрый. Я бы такую, как ты, и на порог не пустила.
— Я могу идти?
— Иди. И зеркало в прихожей протри. На нём пятна.
Анна встала, подняла ведро. Вода плескалась, тяжёлая, грязная. Когда она проходила мимо Кристины, та едва заметно отстранилась — будто Анна могла её испачкать одним прикосновением.
В подсобке у кухни Анна вылила воду, ополоснула ведро. На полке стояли её вещи: запасные перчатки, фартук, маленькая аптечка, которую она собрала сама — пластыри, бинт, флакон хлоргексидина. Привычка. От привычек так просто не избавляются.
Она посмотрела на свои руки. Холодные. Не дрожали — никогда не дрожали, даже там, в операционной, когда ребёнка привозили с осколком в средостении и анестезиолог выкрикивал давление. Сейчас тоже были холодные. Просто холод.
— Анна Михайловна.
В дверях стоял Сергей. Сорок пять лет, хорошо сшитый костюм, рубашка без галстука, две верхние пуговицы расстёгнуты. Лицо усталое — видно, прямо с работы.
— Слышал шум. Что случилось?
— Ничего. Я уронила ведро.
Он посмотрел на неё внимательно. У него были тёмные глаза, и взгляд был не как у Кристины — оценивающий, голодный, — а спокойный, чуть прищуренный, будто он видел больше, чем хотел показать.
— Кристина была здесь?
— Да.
— Понятно.
Он не стал спрашивать дальше. Только сказал:
— Миша спрашивал про вас. Хотел показать робота, которого собрал. Если у вас есть пять минут, поднимитесь. А полы оставьте, я скажу домработнице.
— Я и есть домработница.
— Я скажу другой домработнице.
И ушёл.
Мише было восемь лет. Худой, тонкокостный, с тёмными волосами, как у отца, и синими тенями под глазами — наследство от матери, которая умерла четыре года назад. Анна знала это из обрывков разговоров — Сергей не рассказывал, но в доме всегда говорят стены, говорят фотографии, говорят запахи незнакомых духов в ящиках комода.
— Анна Михайловна, смотрите!
Робот был сделан из конструктора, с моргающим красным глазом. Миша держал его, как держат хрупкую птицу.
— А он что умеет?
— Ездит. И ещё пищит, когда близко рука. Смотрите.
Анна протянула ладонь. Робот пискнул.
— Молодец инженер, — сказала она. — Только глаз надо красным не делать. Лучше зелёный.
— Почему?
— Зелёный — спокойный цвет. Красный — тревожный.
Миша задумался.
— А вы откуда знаете?
— Видела много красных огней.
Она не уточнила, где. В реанимации, на мониторах. Когда красный — значит, остановка. Когда красный — значит, надо бежать.
Миша посмотрел на неё снизу вверх.
— У вас глаза такие, — сказал он. — Как у моего папы, когда он работает. Серьёзные.
Анна не ответила. Только погладила его по затылку — коротко, осторожно. Волосы у мальчика были тонкие, шелковистые. Как у её собственного сына, которого она не видела с тех пор, как ему исполнилось четыре. Сейчас ему было семнадцать. Жил с родителями бывшего мужа в Краснодаре. Не отвечал на письма. Анна писала всё равно — раз в месяц, ровным почерком, без жалоб.
— Миша! — голос Кристины снизу. — Спускайся ужинать!
Мальчик вздохнул.
— Она опять будет говорить, что я мало ем.
— А ты ешь, сколько хочешь.
— Папа сказал, надо её слушаться. Она же будет... — он запнулся. — Ну, как мама.
Анна не отвела глаз.
— Слушайся папу. Но ешь, сколько хочешь.
Сергей нашёл её на кухне в одиннадцатом часу вечера. Анна заваривала себе чай — простой, чёрный, без сахара. По плану она уже должна была уйти: домработница, нанятая через агентство, жила в небольшой пристройке у задних ворот, отдельная комнатка, душ, чайник. Но в этот вечер ей не хотелось туда идти.
— Можно? — Сергей кивнул на чайник.
— Это ваша кухня.
— И ваш чай.
Он сел напротив. Налил себе из её заварника — крепкого, тёмного.
— Анна Михайловна, — сказал он. — Я хотел спросить. Только не обижайтесь.
— Я не обижаюсь.
— Агентство дало ваши документы. Там написано — судимость. Семь лет. Статья 109.
— Да.
— Причинение смерти по неосторожности.
— Да.
Он молчал. Анна тоже молчала. За окном проехала машина — фары мазнули по потолку и исчезли.
— Я не спрашиваю, что было, — сказал он наконец. — Если захотите, расскажете. Если нет — ваше право. Я хотел сказать другое. Миша к вам тянется. Я давно его таким не видел.
— Он хороший мальчик.
— Он одинокий мальчик. — Сергей отпил чай. — И я хочу, чтобы вы знали: если Кристина — или кто-то ещё — будет вас унижать, скажите мне. Я плачу вам не за то, чтобы вас унижали.
Анна посмотрела на него. У него было лицо человека, который слишком много работает и слишком мало спит. Под глазами — синие тени, как у Миши.
— Сергей Андреевич, — сказала она. — Зачем вы это говорите?
— Что?
— Вы хозяин. Я прислуга. У нас не должно быть таких разговоров.
Он усмехнулся — коротко, без веселья.
— У меня в кабинете висит диплом юридического факультета. Я знаю, какие у нас должны быть отношения. И знаю, какие они есть на самом деле. — Он помолчал. — Моя жена болела четыре года. Лимфома. Я возил её по клиникам — Москва, Берлин, Хайфа. Я видел много врачей. И я видел, как они на неё смотрят. Большинство — как на историю болезни. Один — как на человека. Этот один её и оперировал. Не помог, конечно. Но я запомнил, как он на неё смотрел.
— И при чём тут я?
— У вас такой же взгляд. Когда вы смотрите на Мишу.
Анна опустила глаза в чашку.
На следующей неделе Кристина сменила тон.
Не стала добрее — Кристина не умела быть доброй, у неё это получалось как у плохой актрисы, фальшиво. Но перестала наступать на свежевымытые полы. Стала вежливо здороваться. Однажды даже принесла Анне на кухню коробку конфет — «Бабаевские», с орехом.
— Это вам. От души.
Анна поблагодарила. Конфеты не съела. Положила в ящик стола.
Что-то изменилось — и Анна не могла понять, что именно. Кристина не была доброй; значит, ей что-то нужно. Анна выросла в детдоме, потом семь лет в колонии — она хорошо понимала, когда хищник меняет тактику. Это было оно.
В среду на кухне Кристина задержалась дольше обычного. Сделала себе кофе — капсульная машина, свежемолотый. Села за остров.
— Анна Михайловна, я давно хотела спросить. Вы же хирург. Какой профиль?
— Кардио. Детская.
— Серьёзно? — Кристина приподняла брови. — То есть вы оперировали детей? С сердцем?
— Да.
— А почему ушли?
— Меня не спрашивали, ушла я или нет.
Кристина помедлила.
— Простите. Я бестактная. — Она отпила кофе. — А скажите, Анна. Если у ребёнка — ну, гипотетически — анафилаксия. Что нужно делать?
Анна поставила кружку. Посмотрела на неё. Кристина смотрела в ответ — глаза светлые, ресницы чёрные, наклеенные.
— Адреналин. Внутримышечно. Бедро. И вызов скорой.
— А если адреналина нет?
— Тогда плохо.
— Прямо совсем плохо?
— Прямо совсем.
Кристина кивнула задумчиво.
— Сложная у вас профессия. То есть — была.
И ушла.
Анна осталась стоять у плиты. На запястье — то место, где у нормальных людей бьётся пульс, — был холод. Не страх, не тревога. Холод и понимание. Так было перед сложной операцией: становилось очень тихо, очень ясно, и каждая мелочь приобретала вес.
В тот вечер Анна впервые за полгода работы в этом доме открыла свою аптечку и проверила, что в ней. Бинт. Хлоргексидин. Жгут. Пара ампул, которые ей дала знакомая фельдшер — на всякий случай. Шприц.
Адреналина не было.
В четверг она поехала в аптеку у метро «Юго-Западная» и купила два преднизолона в ампулах, физраствор и шприцы. Адреналин без рецепта не отпустили. Она поехала в другую аптеку и сказала, что для лошади. Девушка-провизор посмотрела на неё устало и продала.
Дню рождения Миши предшествовала суета.
Кристина заказывала торт «у того кондитера, у которого все заказывают». Сергей привёз новый велосипед — красный, с восемью передачами. Гостей было не очень много: мальчики из частной школы, две учительницы, бабушка по линии Сергея — полная, седая, с глуховатым голосом, — и человек по имени Виктор, которого Кристина представила как «друга семьи».
— Виктор Игоревич — врач, — сказала Кристина. — Кардиолог. Работает в Бакулева.
Виктор был лет сорока пяти. Высокий, в тонком сером пиджаке, с дорогими часами и приятной, стерильной улыбкой. Анна, разнося напитки, прошла мимо него и услышала, как он сказал Кристине вполголоса:
— Всё на месте?
— Всё.
— Доза?
— Я же тебе говорила — не лезь.
Анна не остановилась. Прошла на кухню, поставила поднос, оперлась ладонями на столешницу. Считала вдох — выдох. Считала пульс — тоже считала. Шестьдесят восемь. Спокойно.
Кристина — не врач. Кристина — фасад. Виктор — голова.
И тут Анна вспомнила: лицо Виктора. Где-то она его видела. Не в больнице. В газете. В материале «Медицинская халатность: оправдан». Семь, может, восемь лет назад. История с пациенткой, которая умерла после ангиопластики. Виктор — и ещё кто-то, фамилия другая — судили. Оправдали обоих.
Анна выпрямилась. На столе лежал нож для масла. Она убрала его в ящик.
Торт принесли в три часа. Большой, трёхъярусный, с шоколадным мальчиком наверху, державшим сахарную ракету. Миша сидел во главе стола, в красной рубашке, с праздничной короной из бумаги.
— Только малыш сначала погасит свечи, — сказала Кристина.
Восемь свечей. Миша набрал воздуху. Дунул. Семь погасли, одна — с краю — осталась тлеть. Дети засмеялись. Миша снова дунул, погасил.
— Загадал желание? — спросил Сергей.
— Загадал.
— Какое?
— Если скажу, не сбудется.
Кристина уже отрезала первый кусок. Положила на тарелку. Поставила перед Мишей.
— Самому имениннику — самое лучшее.
Миша посмотрел на торт. Потом на отца.
— Пап, а можно я сначала шарики надую?
— Конечно. Ешь, когда захочешь.
— Нет, — сказала Кристина мягко. — Сначала торт. Это традиция. Все ждут именинника.
Миша вздохнул. Взял ложку.
Анна стояла у стены с подносом. Смотрела. Кусок торта, который Кристина положила Мише, был с края — там, где крем толще. На остальных тарелках — кусочки с других сторон.
Миша зачерпнул ложкой. Положил в рот. Прожевал. Потом ещё раз.
И вдруг положил ложку.
— Мне жарко, — сказал он.
— Конечно, жарко, — Кристина улыбнулась. — Столько свечей.
— Нет, мне правда жарко. — Миша расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. — И горло чешется.
Анна сделала шаг вперёд.
— Миша, дыши спокойно. Глубоко.
— Анна Михайловна, не вмешивайтесь, — Кристина обернулась резко. — Ребёнок просто переел.
Миша вдруг встал. Качнулся. Кожа на шее покрылась красными пятнами. Он схватился за горло.
— Папа.
И упал. Ударился плечом о край стула, потом сполз на ковёр.
В комнате на секунду повисла тишина. Потом закричала бабушка. Кто-то из мальчиков заплакал. Сергей бросился к сыну.
— Миша! Сынок!
— Скорую! — крикнул Виктор. Он уже был на ногах, доставал телефон. — Алло, скорая, ребёнок, восемь лет, потеря сознания, частный дом, адрес...
Анна не побежала. Она шагнула — спокойно, как шла бы в операционную. Опустилась на ковёр рядом с Мишей. Положила два пальца на сонную артерию.
Пульс был. Слабый, частый. Кожа Миши становилась серо-синюшной, губы отекали на глазах.
— Анафилаксия, — сказала Анна громко. — Сергей Андреевич, моя сумка в подсобке у кухни. Чёрная. Бегом.
Сергей побежал.
— Что вы делаете? — Кристина подалась вперёд. — Не трогайте его! Пусть скорая!
— Скорая едет двадцать минут, — Анна не подняла глаз. — Он не доживёт.
В эту секунду — в эту самую секунду — Анна подняла глаза и посмотрела на Кристину.
Кристина смотрела на Мишу. И на её лице было то, чего Анна никогда не забудет. Не страх. Не ужас матери, у которой умирает ребёнок. Лёгкая, едва заметная складка у губ — будто Кристина сдерживала улыбку. Глаза блестели.
Виктор стоял за её спиной с телефоном. Тоже смотрел. И тоже — не двигался к ребёнку.
Анна перевела взгляд обратно на Мишу.
Сергей вернулся с сумкой. Анна выхватила её, расстегнула молнию. Достала ампулу адреналина. Шприц. Сорвала колпачок зубами.
— Держите ему голову набок. На случай рвоты.
Она задрала Мишину штанину. Бедро, наружная поверхность, средняя треть. Протёрла спиртовой салфеткой. Воткнула иглу под прямым углом. Надавила поршень.
— Один к тысяче, — пробормотала она себе. — Половина миллилитра.
Преднизолон — следом, в другое бедро. Десять миллиграммов. Мало, но больше у неё не было.
— Виктор, — сказала Анна, не оборачиваясь. — Вы кардиолог. Мне нужна ваша рука. Считайте пульс.
Виктор не двинулся. Анна обернулась.
— Виктор Игоревич. Считайте пульс. Сейчас.
Он медленно опустился на колени. Положил пальцы на запястье Миши.
— Сто сорок, — сказал он. Голос был ровный. — Слабого наполнения.
— Хорошо. Дайте знать, если упадёт ниже пятидесяти или поднимется выше ста восьмидесяти.
Анна положила ухо к Мишиной груди. Дыхание было хриплое, свистящее. Бронхоспазм. Она расстегнула рубашку до пупка. Запрокинула голову мальчика, выдвинула нижнюю челюсть — освободить дыхательные пути.
— Ингалятор, — сказала она. — В доме есть бронхолитик? Беродуал, сальбутамол — что-нибудь?
— У меня есть! — крикнула одна из учительниц. — У дочки астма, я с собой ношу!
— Несите.
Сальбутамол — две дозы в раскрытый рот, во время вдоха. Миша закашлялся. Это было хорошо. Кашель — значит, дыхательные пути работают.
— Пульс? — спросила Анна.
— Сто двадцать. Стабильнее.
— Кожа?
Сергей сидел рядом, держал сына за руку.
— Розовеет. Анна, она розовеет.
— Хорошо.
Анна не вставала. Она держала пальцы на сонной артерии Миши, считала вместе с Виктором. Минуту. Две. Три. Пульс выравнивался. Дыхание становилось глубже.
Снаружи зашуршал гравий — въехала скорая.
Когда вошли врачи в синей форме, Анна встала и отошла в сторону. Назвала им препараты, дозы, время. Они работали быстро — поставили катетер, ввели ещё преднизолон, дексаметазон, антигистамин. Через десять минут Миша открыл глаза.
— Папа.
— Я здесь, сынок. Я здесь.
Его повезли в больницу. Сергей поехал с ним. Перед тем как выйти, он обернулся в дверях и посмотрел на Анну. Не сказал ничего. Только кивнул.
В гостиной остались разорванные обёртки от ампул, пустой шприц, недоеденный торт.
И Кристина.
Она сидела на стуле, сложив руки на коленях. Виктор стоял у окна.
— Спасибо, Анна Михайловна, — сказала Кристина ровно. — Вы спасли мальчика.
— Да, — сказала Анна. — Спасла.
Она собрала свою сумку. Пошла к выходу.
В дверях остановилась.
— Кристина Алексеевна, — сказала она. — Один вопрос. Тот кусок торта, который вы положили Мише. Что в нём было?
Кристина побледнела.
— Что вы такое...
— Орех. В креме. Скорее всего, кешью или арахисовая паста — ваш кондитер, наверное, использует арахисовое масло. Миша на это аллергик. У него стоит в карте, я видела. И вы знаете. И вы взяли с края — там, где крем гуще.
— Это случайность.
— Возможно. — Анна посмотрела на Виктора. — А вы, Виктор Игоревич, — кардиолог. Вы знали, что нельзя ждать скорую. Вы первым должны были ставить адреналин. И не сделали этого.
— У меня не было препарата.
— У вас в нагрудном кармане лежит футляр от ручки Parker. Я видела его форму, когда вы наклонялись. В таких футлярах кардиологи носят запасной адреналин, когда едут в гости к пациентам с сердечной недостаточностью. Достать его?
Виктор молчал.
Анна кивнула.
— Я расскажу Сергею Андреевичу.
— Он вам не поверит, — сказала Кристина. Голос стал жёсткий, ниже на тон. — Вы судимая. А я — его жена. Ну, почти.
— Может быть. Но он умный человек. И он будет проверять.
Анна вышла.
Сергей вернулся из больницы только в час ночи. Миша остался под наблюдением — стабильный, дышит сам, прогноз благоприятный. Сергей сел на кухне. Анна налила ему чай.
— Расскажите, — сказал он.
Анна рассказала. Про разговор Кристины и Виктора у входа. Про вопрос об анафилаксии за неделю до дня рождения. Про взгляд Кристины над лежащим Мишей. Про футляр Parker.
Сергей слушал, не перебивая. Когда она закончила, он долго молчал.
— Анна, — сказал он наконец. — Я хочу нанять вам адвоката.
— Зачем?
— Чтобы вы могли спокойно дать показания. И чтобы вас никто не трогал. Вы понимаете, что они скажут? Что вы сами всё подстроили.
— Я понимаю.
— Я найму лучшего. Послезавтра.
Он встал. Подошёл к ней. Помедлил. Положил руку ей на плечо — осторожно, как кладут на хрупкое.
— Вы спасли моего сына. Я этого никогда не забуду.
Анна посмотрела на его руку. Потом на его лицо.
— Сергей Андреевич, — сказала она. — Я должна вам кое-что рассказать. Про статью 109.
— Не сейчас.
— Сейчас. Иначе я не смогу здесь остаться.
Он сел.
Анна сказала:
— Я оперировала ребёнка. Семь лет. Тетрада Фалло, плановая коррекция. Анестезиолог ошибся с дозировкой. Я заметила поздно. Ребёнок умер на столе. Анестезиолог был сыном главврача. Виновной сделали меня. Я могла бы судиться, но у меня была семья — муж, сын. Адвокат сказал: или ты признаёшь неосторожность и получаешь семь, или борешься и получаешь двенадцать. Я взяла семь. Муж развёлся через год. Сын меня не помнит.
Сергей слушал.
— Я отсидела всё, до звонка. Без УДО — характер у меня сложный, не уживалась. Вышла, лицензии нет, восстановить — нужны деньги, которых нет. Пошла в агентство по уборке. Они не очень спрашивают про прошлое.
— Анна.
— Я говорю это, чтобы вы знали. Я не пытаюсь занять чьё-то место. Я просто хочу работать.
— Анна, — повторил Сергей. — Я не предлагал вам ничьё место.
— Я знаю.
— Пока.
Она посмотрела на него.
Он не отвёл взгляд.
— Идите спать, Анна Михайловна, — сказал он мягко. — Завтра тяжёлый день.
На следующий день в десять утра приехал адвокат — сухощавый человек в очках, который задавал короткие вопросы и записывал в блокнот. Через час приехала полиция — по заявлению Сергея. Кристину и Виктора увезли на допрос. Кристина кричала, что её оговорили. Виктор молчал.
Адвокат сказал, что доказать умысел будет сложно, но проверка кондитерской уже идёт, а в телефоне Кристины уже нашли переписку с братом — да, Виктор оказался её родным братом, отцовскую фамилию он не носил, взял мамину. План был простой: Кристина выходит замуж за Сергея, Миша «случайно» умирает, Сергей в горе соглашается на любое утешение, Виктор как «семейный врач» имеет постоянный доступ. Через пару лет — наследство. Может быть, не сразу.
На неделю Анна осталась в доме — Миша вернулся из больницы, ему нужен был кто-то, кто умел делать инъекции и следить за состоянием. Кристины в доме больше не было; её вещи Сергей упаковал и отправил на склад временного хранения. Кольцо, которое он ей подарил, осталось в коробочке на его столе — он не открывал.
В пятницу вечером, через неделю после дня рождения, Сергей пришёл к Анне на кухню.
— Анна. У меня к вам разговор.
— Слушаю.
— Я хочу, чтобы вы остались. Не как уборщица. Я нашёл клинику, готовую помочь с восстановлением лицензии. Адвокат подал апелляцию по вашему старому делу — у нас есть шанс на пересмотр. А пока — Мише нужна сиделка с медицинским образованием. И мне нужен... — он остановился. — Мне нужно время. И вам, я думаю, тоже.
Анна посмотрела на него.
— Я не знаю, что вам ответить, Сергей Андреевич.
— Не отвечайте сейчас.
— Хорошо.
Он кивнул. Пошёл к двери. На пороге обернулся.
— Только не уходите.
— Я не ухожу.
В воскресенье вечером, когда Сергей повёз Мишу в кино, Анна вышла на крыльцо. На подъездной дорожке стояла её сумка — она собрала вещи, чтобы съездить в общежитие, забрать оставшиеся бумаги. Завтра утром.
Она достала телефон. Хотела вызвать такси.
В этот момент с улицы донёсся визг тормозов.
Звук был такой громкий, что Анна выронила телефон. Потом — глухой удар. Звон стекла. Чей-то крик.
Она побежала к воротам.
Через двести метров от особняка, на повороте, где улица выходила к шоссе, лежала на боку чёрная BMW. Кристинина машина. Анна узнала номер. На асфальте — россыпь стекла, кровь. Под передним колесом — тело женщины в светлом плаще. Кристина.
Чуть дальше — синяя «Тойота», врезавшаяся в столб. За рулём, навалившись на руль, — Виктор. Голова неестественно повёрнута.
Подъезжала скорая. Соседи выбегали из домов.
Позже выяснилось: Кристина была за рулём своей BMW, ехала с допроса, говорила по телефону с Виктором, который ехал следом. Вышла на повороте — дверь была неплотно закрыта, защёлка сломалась во время аварии, — и попала под колесо собственной машины, продолжавшей катиться по инерции. Виктор не справился с управлением и въехал в столб. Оба погибли на месте.
Полиция назвала это несчастным случаем.
Анна стояла у ворот. Не подходила ближе. Смотрела, как накрывают тело простынёй.
Сзади подошёл Сергей — он только что приехал, услышав сирены.
— Что случилось?
— ДТП.
Он посмотрел в сторону «Тойоты». Узнал. Долго молчал.
— Папа? — Миша вышел из машины. — Что там?
— Иди в дом, сынок.
Анна положила руку на плечо мальчика. Развернула его, пошла с ним к двери. На крыльце Миша обернулся.
— Анна Михайловна, а вы теперь у нас будете жить?
Анна посмотрела на Сергея. Он стоял у ворот, в сумерках, и смотрел на неё.
— Я не знаю, Миша.
— А я хочу, чтобы вы.
Она наклонилась, поправила ему воротник.
— Иди в дом. Я сейчас приду.
Мальчик ушёл. Сергей подошёл к ней. Положил ладонь поверх её руки. Не сказал ничего. И она не сказала.
В доме горел свет — все окна, все этажи. Где-то на втором этаже Миша уже включил свой моргающий красный глаз — зелёного у него не было, но Анна обещала помочь его поменять.
Холода в её руках больше не было.
Она шагнула в дом.