Пётр развёлся с женой. Сказать «развёлся» — ничего не сказать. Его освободили. Точнее, он сам себя освободил, но чувство было такое, будто с души сняли гирю, которую он таскал двенадцать лет. Теперь уже бывшая жена — женщина властная, с железобетонной логикой и железной хваткой. Сторонница здорового образа жизни, мать честная. Как-то сразу после свадьбы она взяла бразды правления жизнью Петра в свои руки. Даже не взяла — нежно, а непреклонно изъяла. Он и сам не заметил, как рыбалка, футбол и солёное сало ушли из его жизни. Просто растворились, как утренний туман, оставив после себя пустоту и диетические салаты.
А начиналась гроза. Не просто погодное явление, а что-то первобытное, очищающее. Пётр стоял посреди кухни. Стоял и наслаждался тишиной. Никто не командовал «не жарь», никто не включал фитнес-канал. Он чувствовал себя Робинзоном, который только что высадился на необитаемый остров. И главный вопрос был райским: чего душа хочет? Вспомнил о своём любимом в студенчестве блюде — яичнице. Но не той диетической, из перепелиных яиц с ростками пшеницы, а настоящей, мужской.
Достал сало — с прожилками, с мясной прослойкой, чтобы во рту таяло. Тоненько нарезал, с наслаждением слушая, как нож касается румяной шкурки. Положил на раскалённую сковороду. И вот оно — чудо. Сало заскворчало, зашипело, словно запело песню свободы и выгнулось дугой. Пётр блаженно прикрыл глаза. Запах... Божественный запах жареного шпика наполнил кухню, забивая собой годы запахов гречки и кефира. Перевернул сало, высыпал туда же нарезанный лук. И по квартире разлился новый аккорд — сладкий, золотистый аромат жареного лука. Туда же полетели тонко нарезанные помидоры. И только помидоры обмякли, впуская в себя сок сала, Пётр торжественно, как жрец древнего культа, разбил три яйца.
Закрыл крышкой как раз в тот момент, когда на улице громыхнул гром. С неба рухнула стена ливня, и Петру показалось, что сама природа празднует вместе с ним. «Эх, хорошо-то как, — подумал Пётр, чувствуя, как внутри разливается тепло, похожее на детское счастье, — Гроза, как музыка развода».
А что он видел в семейной жизни? За двенадцать лет — пыльный театр одного актёра. Детей не родили — жена всё откладывала «на потом», сначала карьера, потом здоровье, потом ремонт. Потом уже и поздно было. Она как-то умудрилась сделать его подкаблучником. Негрубо, не с криками — просто так было «правильно», «полезно» и «удобно для семьи». И вдруг, как по волшебству, исчезли друзья — те, с кем пиво и футбол, ушли в небытие. Зато появились в квартире многочисленные подружки жены. Трещали без умолку про сыроедение, пилатес и астрологию. Пётр даже пытался ухаживать за парочкой — чисто из спортивного интереса, но быстро понял, что они ещё хлеще жены. Те же когти, только в другом фантике. Поэтому он рассудил, что телевизор лучше. «Дожил, — с горькой усмешкой думал он сейчас, глядя, как схватываются белки, — телевизор стал лучшим другом. Ну, бывшим. До завтрашнего утра».
Потому что всё изменится. Завтра — на рыбалку. Ах, чёрт, надо же удочки купить. Хорошо! С утра — за удочками, а вечером — в баньку. Настоящую, с вениками и пенным квасом. Посмотреть надо расписание матчей: пропустил же всё, диванный эксперт! На футбол обязательно сходить, кричать, пить пиво из горла и материть судью.
Яичница приготовилась. Солнце на сковороде смотрело на Петра золотистым глазом. Пётр расстелил газетку — вместо ненужных теперь салфеточек. Отрезал потолще кусок душистого хлеба, достал из холодильника зелёный лук — хрустящий, жгучий. И как королеву водрузил на стол сковороду с яичницей. Подумал немного. Сердце ёкнуло от смелости. Со словами «гулять так гулять» — ведь первый день свободы! — достал из холодильника бутылку водки. Лёд на стекле обжёг пальцы холодом предвкушения.
Долго шарил в шкафах — на антресолях, за коробками с «Правильным питанием», за банками с чаем из ромашки. И нашёл-таки гранёный стакан. Тот самый, с советскими гранями, тяжёлый, родной. Запрятанный женой в дальний угол верхнего шкафа, как запретный артефакт.
Открыл крышку сковороды — пар хлынул вверх, ударив в нос жареным луком и салом. Налил в стакан водки. Рука не дрожала — она праздновала. И снова за окном раздались раскаты грома. Гром утих, стих, оставив после себя звук дождя — успокаивающий, уютный. Пётр занёс стакан. Выдохнул. «Ну, за свободу!» — хотел сказать он.
В дверь позвонили.
Пётр замер. Сердце сначала ухнуло в пятки, а потом заколотилось где-то в горле. Вот же ж... С неохотой, будто расставаясь с лучшим моментом жизни, поставил уже поднятый стакан на стол — так, чтобы капелька скатилась по граням. Второй звонок — настойчивый, привычный. Внутри всё сжалось. Пётр пошёл открывать, чувствуя, как уходит праздник.
За дверью, мокрая с двумя пакетами стояла она. Жена. Мокрые сосульки – завитушки на голове от дождя. Она не спросила разрешения. Она решительно распахнула локтем настежь дверь и переступила порог, оставляя на линолеуме мокрые следы — словно метила территорию заново.
— Чем у тебя так пахнет? — недовольно вздёрнув нос, спросила жена. Её ноздри затрепетали, как у лисы, учуявшей жареное, она скривилась, показывая, что ей противно.
— Я тут подумала, ты человек неженатый, я тоже разведена. Тебе, наверно, жена нужна. — Она поставила пакеты на пол и посмотрела на Петра взглядом, не терпящим возражений. — Я как раз подхожу.
В кухне сковорода ещё дышала жаром. Водка в гранёном стакане стояла нетронутой. Гроза за окном постепенно затихала, превращаясь в нудный осенний дождь.
Пётр сжал кулаки, но кивнул и глянул на часы. На свободе — той самой, пахнущей салом и приключениями, — он гулял ровно семь часов тридцать восемь минут.
И гранёный стакан вдруг показался ему совсем не праздничным. Пётр медленно отодвигает стакан, показывая, что праздник окончен.