Я набрала Вику в семь утра, чтобы спросить про забытые рюкзаки. Вместо её голоса в трубке я услышала её разговор с какой-то Катей.
– Нет, Кать, ну какие деньги. Главное – не давай ей деньги на еду. У неё ж там всё своё: грядки, теплица, ягода. Сама натаскает.
Я опустилась обратно на табуретку у окна. Колени с пяти утра гудели – не болели, ровно гудели, как трансформаторная будка за садоводством. Вчера я перетащила восемь вёдер от колонки до теплицы, потому что насос опять сдох, а помидорам надо было полить, иначе Вика приедет – скажет: «Свет, что-то у вас в этом году томаты мелковатые».
Викин голос в трубке шёл мимо меня. Это случайность – у Вики такая модель телефона, она вторую линию отклоняет криво, и звонок проходит через громкую первой. Со мной такое было раз у самой. Я не отнимала трубку от уха.
– Свекровь у меня золотая, – говорила Вика. – Пахать любит. Мы с Денькой за это лето второй раз в Турцию слетаем – в мае слетали, в июне ещё. Всё включено, четыре звезды.
– Свекровь не возмущается?
– А чего ей возмущаться? Ей шестьдесят два, здоровая как лошадь, всю жизнь на мясокомбинате стояла. Ей дача – радость. Грядки – радость. А тут ещё внуки. Мы, можно сказать, ей радость доставляем.
– Ну ты, Викусь, ну ты.
– Деньке моему не говори про деньги. Он думает, я ей сорок в месяц кидаю на детей. Он у меня щепетильный.
– Не скажу.
– Всё, мне к маникюрше.
Гудки.
Я положила телефон экраном вниз, на клеёнку. Кружка с растворимым кофе стояла рядом, я ничего ещё не пила. Кружка с надписью «Любимой бабушке» – позапрошлый март, подарок от Кирилла, заказывала Вика, я знаю, потому что Кирилл сам с такими надписями не возится.
В большой комнате заскрипела раскладушка. Митька проснулся. Ему шесть, он ночью опять описался – я под утро перевернула его на сухой край, постелила махровое полотенце, ушла на кухню пить корвалол. Третий раз за неделю. У меня сейчас четыре простыни сушатся между яблоней и углом сарая.
– Ба-а. Я мокрый.
– Иду.
Денис позвонил мне три года назад, тридцать первого мая, в шесть вечера. Я тогда ещё работала – на пенсию вышла осенью того же года.
– Мам, привет. Слушай, мы завтра привезём детей. На всё лето. Вика выматывается на работе, а ты на даче, тебе всё равно одной.
– Денис. Сын. А вы у меня спросили?
– Мам, ну ты ж сама всегда говорила – внуки рядом счастье. В восемь выезжаю, к десяти буду. Кириллу одиннадцать – тьфу, восемь, прости, путаюсь, Соне пять, Митьке три. Митька ещё в подгузниках на ночь, ну ты не пугайся.
– Денис.
– Мам, тебе ж всё равно на даче.
Я не сказала «нет». Я сказала: «Ладно». Сын у меня единственный. Это, наверное, мой главный родительский провал – никогда ему не отказывала. Игорь бы отказал. Игорь умел. А я не научилась.
Они приехали на следующее утро. Вика выгрузила пять сумок – я сосчитала, – расцеловала меня в обе щеки и оставила на холодильнике листочек: «Митька – без молочного утром, аллергия. Соня – строго овощи. Кирилл – без сладкого, зубы. Никаких магазинных колбас, сосисок, пельменей, газировки. Без химии». Магнитик в форме яблока, листок в углу.
В тот первый вечер Митька плакал три часа подряд – мама уехала. Я носила его на руках, пела ту же колыбельную, что когда-то пела Денису. К концу июля у меня заклинило поясницу. Поликлиника, блокада, врач выписал больничный. Я сказала «спасибо, не надо, я на пенсии». Не на пенсии – на руках у меня были трое чужих, по сути, детей.
Денис привёз пять тысяч за бензин в конце августа. Вика обошла огород с пакетом, набрала кабачков, моркови, смородины в трёхлитровую банку.
– Свет, спасибо вам огромное. Дети загорели, окрепли.
Они уехали. Я зашла в дом. Митька оставил на полу пластмассовый трактор. Я подняла его, поставила на полку. Села на диван и заплакала минут десять. Потом перестала.
На следующий год – повторилось. И на третий.
В тот же вечер, когда я услышала Викин разговор, я открыла тетрадь.
Тетрадь у меня осталась с мясокомбината – толстая, в твёрдой обложке, я в ней раньше технологические карты вела, для творожной массы и для глазированных сырков. Теперь она лежала в ящике с квитанциями за электричество.
Я считала медленно, как раньше считала себестоимость сырка с какао на сто грамм. Шариковой ручкой, синей.
Лагерь дневной для двоих младших – две смены по тридцать тысяч на ребёнка – сто двадцать тысяч.
Няня на оставшиеся полтора месяца, между сменами, – по пятьдесят тысяч в месяц – семьдесят пять.
Кирилл, одиннадцать лет. Ему репетитор по математике летом – тысяча двести в час, два раза в неделю – около сорока за лето.
Питание трёх детей в городе – по тридцать тысяч в месяц на одного, Вика мне сама как-то проговорилась, – трое, три месяца – двести семьдесят.
Кружки, плавание, развивашки – шестьдесят за лето.
Бытовое: одежда, обувь, лекарства, аптечка, всякая мелочь – тысяч пятьдесят. Митька каждое лето сандалии съедает.
Дорога, такси, маршрутки – тысяч десять.
Итого получалось шестьсот двадцать тысяч.
Плюс мой огород – ягода, картошка, кабачки, зелень, огурцы, варенье в тридцати банках, компоты в ещё стольких же. По «Пятёрочке» – тысяч шестьдесят.
Шестьсот восемьдесят. Округлила.
За три лета – два миллиона сорок тысяч.
Я закрыла тетрадь. На подоконнике стояла коробка – голландские луковицы тюльпанов, восемь штук, я заказала их в апреле, две тысячи рублей с доставкой. Хотела сделать клумбу у крыльца, как у соседки на Селецкой. Не сделала: сразу лето, дети, грядки, стирка.
Спать я не легла. В пять утра встала, заварила кофе и впервые за три года написала Денису сообщение в мессенджере. Не позвонила – именно написала.
«Сын. В этом году я с детьми не сижу. Уезжаю в санаторий в Белокуриху на двадцать четыре дня, заезд второго июля. Путёвку оплачиваю сегодня. Прости, что не предупредила раньше – сама вчера решила. С детьми сидите ты и Вика. Кирилла оставлю – он уже большой, поможет с грядками, поудим леща. Двоих младших не возьму. Я устала».
Денис прочитал в семь сорок две. Не ответил.
Путёвку я оплатила в десять. Девяносто восемь тысяч за двадцать четыре дня, лечение, питание, проживание двухместное.
Денис приехал в субботу. Без Вики, с тремя детьми. Машина у него на гравии хрустит всегда одинаково – я узнаю.
– Мам, привет. Давай помогу выгружать.
Он открыл багажник. Те же пять сумок – их я тоже три года узнаю.
– Денис.
– А?
– Загружай обратно. Я уезжаю.
Он остановился. Соня уже бежала ко мне с плюшевым кроликом. Я её обняла, но смотрела на сына.
– Мам. Ты что, серьёзно?
– Я тебе писала в понедельник.
– Мам, ну я думал, ты пошутила. Вика уже всё распланировала, у неё в июле командировка, к нам гости приедут, мам, ты не можешь.
– Могу. Загружай.
Кирилл стоял у машины. Молчал. Потом сказал тихо:
– Пап. Поехали.
Денис развернулся к нему, как будто Кирилл виноват:
– Ты не лезь.
– Пап. Бабушке тяжело. Она вчера два раза давление мерила. Я видел.
Я вздрогнула. Я не знала, что Кирилл это видел.
Денис набрал Вику. У меня во дворе тихо – Кольцово в субботу утром. Я слышу всё. Вика взяла на громкой.
– Денис, что?
– Мать отказывается брать детей. В санаторий едет. Какую-то Белокуриху.
– Дай ей трубку.
– Не надо, – сказала я. – Я слышу. Я говорю один раз. Я уезжаю в санаторий. Кирилл может остаться у меня – он сам захотел. Двое младших едут с вами.
– Светлана Петровна, вы в своём уме? Это ваши внуки. Я работаю.
– Вика. Я вчера в семь утра случайно услышала твой разговор с подругой. С Катей. С восьми двадцати трёх до восьми тридцати четырёх – одиннадцать минут, я смотрела по часам. Где ты сказала ей, что мне «деньги на еду давать нельзя» и что вы с Денисом этим летом второй раз в Турцию летите.
Тишина.
Денис посмотрел на телефон, потом на меня:
– Мам. Какая Турция?
Вика быстро:
– Свет, вы что-то перепутали. Я не про то говорила.
– Я ничего не перепутала. Денис. Ты в курсе, что вы в мае летали? И в июне снова собирались?
Денис молчал. Потом тихо:
– В мае летали. На годовщину. Один раз. Я в курсе.
– А второй – на четыре звезды – тоже в курсе?
– Нет.
– Вот теперь в курсе.
Тишина в трубке. Потом Вика заговорила другим голосом, более низким:
– Светлана Петровна. Мы не будем это с вами обсуждать. Это наши с Денисом дела. Дайте ему трубку.
– Вика. Я уже ничего не даю. Я уезжаю в санаторий. Денис, грузи сумки. Если работаете – ищите няню. Сто пятьдесят на месяц, всё равно дешевле, чем мне ещё одно лето без отдыха. Я считала, тетрадку могу показать.
– Мам. Ты с ума сошла на старости.
– Сын. Я с ума сошла три года назад, когда первый раз согласилась. Сейчас я в ум вошла. Грузи.
Он молча начал грузить. Соня плакала тихо – она в меня. Митька сидел на заднем сиденье, тянул в рот лямку рюкзака. Кирилл подошёл:
– Ба. Можно я останусь? Я правда помогу.
– Останься.
Денис уехал. Вика по громкой ещё кричала «ты теперь не бабушка им, ты их предала». Соня в окно махала рукой. Я махала в ответ, пока машина не скрылась за изгибом.
Кирилл стоял рядом. Худой, в кепке, в кроссовках, которые Денис в семнадцать лет такие же носил.
– Ба. Не плачь.
– Я не плачу.
Я правда не плакала.
Денис приехал через две недели. Один. Привёз торт «Прага» – мою любимую, помнил.
Сели на веранде. Кирилл к этому моменту жил у меня уже полмесяца, мы с ним пропололи всю клубнику, он научился включать мотопомпу и поймал на той неделе леща. Сейчас он спал в гамаке между яблонями.
– Мам. Я подумал. Мы будем тебе платить. Сорок в месяц, июнь-август. Сто двадцать за лето. Это нормально.
– Денис. Деньги мне не нужны. У меня пенсия, у меня огород, у меня Игорь после смерти оставил вклад.
– Мам, не упрямься.
– Я не упрямлюсь. Я не нанимаюсь. Это разное. Кирилла беру всё лето, как он сам захочет – он мне помогает, я ему рассказываю про деда, мы с ним рыбу удим. Двоих младших – на две недели в августе. Не больше. И только если ты приезжаешь по выходным. С грядками помочь, забрать Соню от подружек, отвезти в магазин. Не потому что мне руки нужны, а потому что у детей должен быть отец на отдыхе, а не мать в телефоне.
– А Вика?
– А Вика как хочет. Я ей рада. Только пусть с указаниями про «без магазинной химии» завязывает. Я в этом году купила в «Пятёрочке» пельмени. Кирилл их съел, не умер. Понравилось.
Денис помолчал. Голову опустил. У него на макушке начали редеть волосы – Игорь начал в тридцать восемь, ему сейчас тридцать шесть, скоро.
– Мам. Прости.
– Ничего.
– Я правда не знал.
– Знал, Денис. Просто не считал. Это разное.
В Белокуриху я уехала второго июля. Двадцать четыре дня. Радон, грязевые ванны, лечебная физкультура, прогулки по терренкуру. В первый день я проспала до обеда. На второй – ходила два часа до родника. На третий – села в столовой к одинокой женщине, мы разговорились. Её зовут Тамара, ей шестьдесят пять, учительница из Барнаула, муж умер в прошлом году. Каждый вечер в холле она читала вслух Куприна. Голос у неё хороший.
Вернулась двадцать пятого июля. Загорела, поправилась на два кило, плечо перестало болеть. Кирилл встретил меня на электричке в Кольцово. Денис подвёз его до станции.
В августе я зашла в «Пятёрочку» в Кольцово – нужны были хлеб и масло. На кассе передо мной стояла Зинаида Ивановна, моя соседка по даче. Шестидесяти восьми лет, без детей, кошки и теплица. Узнала меня, обернулась:
– Свет, привет. Слышала, ты от внуков отказалась?
– Здравствуйте, Зин Иванна.
– Дала ты, конечно. Я думала, ты нормальная. А ты – вон какая.
– А вы откуда…
– Так весь посёлок знает. Невестка твоя приезжала за вещами в прошлые выходные, плакала на лавочке у Семёновых. Я мимо шла. Говорит – родная бабушка детей бросила.
Очередь прислушалась. Кассирша била хлеб медленно, чтоб не пропустить.
– Зин Иванна. Я три года летом не вставала с места.
– Так и положено бабушке, Свет. Это раньше так было. А сейчас все – сами по себе. И ты – такая же. Если б у меня внуки были, я б за ними голыми ногами по снегу побежала.
– Если бы. У вас их нет.
– Свет, не оправдывайся. Бог тебе судья. И ещё – Игоря твоего жалко, что не дожил. Он бы тебя пристыдил.
Я остановилась.
– Зинаида Ивановна. Игорь умер пять лет назад. Один, на этой самой даче. В ту субботу я сидела с двухлетним Митькой, потому что Денис с Викой улетели в Сочи на годовщину. Я Игорю с утра позвонила – не взял трубку. Думала – с соседом во дворе. Скорая нашла его на полу в шесть вечера. Митьку отвезти было некому – Денис с Викой ещё неделю в Сочи были. Я к телу одна на «Газели» с ребёнком ехала. Так что про «Игорь бы пристыдил» – не надо. Игорь бы сказал: «Свет, отдохни». Это разные вещи – пристыдить и сказать «отдохни».
Зинаида Ивановна открыла рот. Потом закрыла. Отвернулась к шоколадкам.
Кассирша молча пробила хлеб. Женщина, стоявшая сзади, лет сорока, посмотрела на меня и чуть кивнула. Я ей кивнула в ответ.
На улице моросило. Я шла к маршрутке, под капюшоном куртки, и капюшон протекал на лбу. Зонт забыла дома.
Сейчас сентябрь. Кирилл уехал к родителям первого, в школу. Двое младших побыли у меня в августе ровно две недели. Вика сама привезла. Сама забрала. В первый день молчала. На второй – принесла на веранду чай и села напротив. Сказала: «Светлана Петровна, я не извиняюсь. Я просто хочу, чтоб дети у вас были». Я сказала: «Хорошо». Этого хватило. Извинений не нужно. Нужны границы – но это слово я не люблю, обойдёмся.
Денис приезжал на прошлой неделе, один. Привёз банку мёда от знакомых пасечников. Сидел два часа на кухне, молчал больше, чем говорил. Уезжая, обнял.
– Мам. Я тебя люблю.
Не помню, когда он мне это в последний раз говорил. Может, лет в тридцать. Может, и нет.
Тюльпаны я так и не посадила. Луковицы лежат в коробке на веранде – голландские, жёлтые с красной каймой. На той неделе посажу – глубоко, по линеечке, как всю жизнь хотела. Земля ещё мягкая, до заморозков успею.
Путёвка в Белокуриху на следующий июль уже куплена, со скидкой за раннее бронирование. Девяносто две тысячи. С Тамарой созваниваемся раз в неделю – на второй заезд бронируем уже вместе, в одном номере.
Правильно я сделала, что сорвалась тем утром, услышав в трубке про «не давай ей денег»? Или должна была вытерпеть ещё одно лето – ради семьи, ради внуков, ради того, что бабушки «всё равно для этого»? Не превратилась ли я в ту самую старуху, которая ставит свои тюльпаны выше детских голосов? И не Кирилл ли заплатит за это – тем, что вырастет с одной бабушкой, а Соня и Митька с другой? Что скажете? Я правда хочу знать.
Тюльпаны в коробке шуршат сухой кожицей. Пахнут пылью и тем самым летом, которое я наконец-то у себя отняла обратно.