Я не узнала свой голос на записи. Сначала решила, что ошиблась файлом.
Диктофон стоял на полке в кабинете с прошлого лета. Небольшой, чёрный, из тех, что покупают журналисты и студенты на лекциях. Костя принёс его домой после какой-то командировки и оставил на полке между книгами. Я не спрашивала зачем. Вещи у нас появлялись и исчезали, это было нормально.
В тот вечер я искала зарядку для телефона. Полез в ящик стола — нет. Пошла в кабинет, стала перебирать полку. Рука задела диктофон, он упал, я подняла. Кнопка «Play» оказалась под большим пальцем.
Я нажала.
Голос был мой.
Я слушала секунд десять, не понимая. Потом поняла: это разговор. Я что-то говорила, и Костя что-то отвечал. Голоса звучали тихо, как будто запись велась издалека, или дверь была прикрыта. Слов почти не разобрать — только интонации. Моя интонация была мягкой, почти просящей. Его — ровной.
Я перемотала к началу.
Дата на дисплее: 14 ноября. Я смотрела на эту дату и пыталась вспомнить, что было 14 ноября. Обычный день, кажется. Будний. Я приходила с работы, мы ужинали, смотрели что-то по телевизору или не смотрели. Я не помнила ничего особенного.
Но кто-то записал этот день.
Я поставила диктофон обратно. Точно на то место — между Чеховым и словарём. Зарядку я так и не нашла. Вернулась в комнату, взяла телефон и поставила его заряжаться от ноутбука.
Костя спал в спальне. Было начало двенадцатого.
Я легла рядом. Лежала в темноте и слушала, как он дышит.
Мы жили вместе три года.
Костя работал в строительной компании, что-то с проектной документацией, я никогда до конца не понимала детали. Он объяснял иногда, я слушала и кивала. Командировки случались раз в два месяца, по три-четыре дня. Я к этому привыкла.
В первый год мне нравилось, когда он уезжал. Не потому что я хотела от него отдохнуть. Просто в квартире становилось по-другому — я могла читать до двух ночи, есть что хочу, не убирать сразу после еды. Маленькие вольности, о которых он не знал и которые я почему-то не хотела, чтобы он знал.
Потом командировки стали реже. Потом я перестала замечать разницу между его присутствием и отсутствием. Потом поняла, что не помню, когда последний раз читала до двух.
Диктофон появился на полке в июле.
Я спросила тогда вскользь, зачем он.
— Для работы, — сказал Костя. — Удобнее, чем телефон.
Я кивнула.
На следующий день я не заходила в кабинет.
Работала из кухни, хотя обычно из кабинета. Костя ушёл рано, вернулся в семь, мы поужинали, он включил телевизор. Всё как обычно. Я смотрела на него и думала про голос на записи — про то, как он звучал. Мягко. Почти просяще.
Я так разговариваю с ним?
Я попыталась вспомнить наши разговоры. Обычные, за едой, про работу, про планы. Я не помнила интонаций. Помнила содержание — иногда, — но не то, как именно я говорила. Как будто слушала себя всегда немного сбоку, недостаточно внимательно.
На третий день я всё-таки вернулась в кабинет.
Диктофон стоял на месте. Между Чеховым и словарём. Я взяла его в руки. Включила. Перемотала к 14 ноября.
На этот раз слушала внимательно. Прибавила громкость. Слова стали разборчивее.
Я просила отпустить меня на день рождения к подруге. Голос спокойный, объясняющий — как объясняют что-то очевидное человеку, который может не согласиться. Я называла причины. Костя отвечал: «Посмотрим». Потом: «Ты же знаешь, как я отношусь к Наташе». Потом пауза, и снова мой голос — тише, быстрее.
Я не помнила этого разговора.
Совсем. Ни одного слова.
Я перемотала дальше. Следующая запись — 21 ноября. Потом 3 декабря. Я слушала обе. В каждой был мой голос. В каждой я что-то объясняла или просила. В каждой его голос был ровным и тихим.
Я выключила диктофон. Поставила обратно.
Вышла из кабинета, плотно закрыла дверь. Прошла на кухню. Открыла кран, подставила руки под холодную воду. Держала так, пока кожа не начала неметь.
Я позвонила Наташе в тот же вечер.
Она взяла сразу, удивилась — я редко звонила первой в последнее время.
— Слушай, — сказала я, — ты помнишь свой день рождения в ноябре?
— Конечно. А что?
— Я была?
Пауза.
— Нет, — сказала Наташа. — Ты написала, что не можешь. Что-то с работой, кажется.
Я смотрела в окно. На улице шёл снег, крупный, медленный.
— Я написала?
— Оль, что случилось?
— Ничего. Просто уточнила.
Мы поговорили ещё немного ни о чём. Я повесила трубку и долго сидела за кухонным столом. Снег шёл за окном. Фонарь во дворе мигал.
Значит, я не пошла. Написала, что не могу. И не помню этого разговора с Костей — того, где объясняла, просила, называла причины. Не помню, чем он закончился. Не помню, сама ли я в итоге решила не идти, или просто так вышло.
Или не «просто так».
Я стала слушать записи систематически.
Не все сразу. По одной, вечерами, когда Костя уходил в душ или засыпал. Брала диктофон, шла на кухню, прикрывала дверь. Слушала в наушниках, тихо.
Записей было восемнадцать. С июля по декабрь.
Не все про меня. Несколько — телефонные разговоры Кости с кем-то, голос собеседника едва слышен. Два или три — просто фон, звуки квартиры, как будто диктофон включился случайно или его забыли выключить.
Но девять записей были про меня.
Я выписывала в блокнот. Дата. Тема. Чем закончилось. Почерк у меня мелкий, я писала аккуратно, колонками, как таблицу. Это помогало не думать о содержании, пока пишешь. Просто фиксировать.
14 ноября — день рождения Наташи. Итог: не пошла.
21 ноября — курсы английского. Я хотела записаться, говорила об этом давно. Итог: «подождём до нового года».
3 декабря — поездка к маме на выходные. Итог: «в другой раз».
Дальше я не стала выписывать. Захлопнула блокнот. Положила его на дно сумки, под всё остальное.
Костя вошёл в кухню за водой.
— Не спишь? — спросил он.
— Читаю, — сказала я.
Он налил воды. Посмотрел на меня секунду — ровно, спокойно. Потом ушёл.
Диктофон лежал в кармане халата.
Я не сказала ему ничего.
Несколько дней я жила в этом знании одна. Утром вставала, варила кофе, шла на работу. Возвращалась, готовила ужин, мы разговаривали — про его день, про мой, про какие-то общие дела. Я слушала себя в этих разговорах. Слушала интонации.
Мягко. Объясняя.
Я всегда говорила с ним так — или это началось постепенно, и я не заметила когда? Я пыталась вспомнить первый год. Как разговаривала тогда. Смеялась ли громко. Возражала ли без того, чтобы потом объяснять своё возражение.
Не могла вспомнить.
Однажды вечером я стояла у плиты и мешала суп, и вдруг поняла, что проговариваю что-то вполголоса. Не пела. Просто так, себе под нос. Я остановилась. Прислушалась к своему голосу.
Не узнала.
Не потому что он звучал как чужой. Просто я не помнила, что у меня есть привычка говорить вполголоса, когда одна. Или она была и я забыла. Или её не было, и она появилась. Я не знала.
Это было страшнее записей.
На той же неделе я нашла второй диктофон.
Я убиралась в спальне. Сдвинула тумбочку с его стороны кровати, чтобы протереть пол. За тумбочкой, между стеной и задней панелью, стоял маленький цилиндрический диктофон. Другая модель, меньше первого, почти невидимый в щели.
Я стояла на коленях и смотрела на него.
Потом взяла. Он был лёгким, почти невесомым. На боку — кнопка питания и крошечный индикатор. Индикатор горел красным. Запись велась прямо сейчас.
Я выключила его. Встала. Поставила тумбочку обратно.
Прошла в ванную, закрыла дверь на щеколду. Включила воду — горячую, сильную струю. Сидела на краю ванны и смотрела, как зеркало запотевает. Сначала по краям, потом всё сильнее, пока моё отражение не растворилось в пару.
Два диктофона.
Один в кабинете, где я работаю. Один в спальне, где я сплю.
Я думала о том, сколько ещё. В прихожей, где я разговариваю по телефону, когда думаю, что одна. На кухне, где стою у плиты и говорю вполголоса. В ванной — я посмотрела инстинктивно, обвела взглядом полки, щели между плиткой и трубами.
Горячая вода шумела. Зеркало было белым.
Я не выбросила диктофоны.
Это было первое, что я решила. Не трогать. Не менять их положение. Положить второй обратно за тумбочку, оставить первый на полке между книгами. Пусть лежат там, где лежали.
Я вернула второй на место. Точно в ту же щель, тем же боком к стене. Включила. Индикатор снова загорелся красным.
Потом я взяла телефон и вышла на лестничную клетку.
Позвонила Наташе.
— Мне нужно к тебе приехать, — сказала я. — Сегодня вечером. Можно?
— Конечно. Что-то случилось?
— Расскажу при встрече.
Я спустилась во двор. Снег уже не шёл, было холодно и ясно. Я прошла до скамейки у детской площадки, села. Вытащила из кармана блокнот — тот, с колонками. Открыла на чистой странице.
Стала писать не колонками. Просто так, подряд: что я знаю, что я не знаю, что мне нужно сделать.
Список получился коротким. Три пункта.
Первый: поговорить с Наташей.
Второй: позвонить юристу — у её брата был знакомый, она упоминала как-то.
Третий: решить про квартиру. Квартира была моя, я въехала в неё до Кости, он переехал через полгода после того, как мы начали встречаться. Я никогда не думала об этом как о важном факте. Теперь думала.
Я закрыла блокнот. Убрала в карман.
Двор был пустым. Фонарь горел ровно — холодный белый свет, чёткие тени на снегу. Я сидела на скамейке и дышала паром в морозный воздух.
Мой голос.
Я произнесла вслух первое, что пришло в голову, — просто чтобы услышать. Сказала своё имя. Потом сказала «нет». Просто слово, в пустой двор, никому.
Голос был мой. Я его узнала.
Костя спросил вечером, куда я собираюсь.
— К Наташе, — сказала я.
Он посмотрел на меня. Та же пауза, тот же ровный взгляд.
— Надолго?
— Не знаю. Как получится.
Я надела пальто. Взяла сумку. Проверила, что блокнот внутри.
— Оля, — сказал он.
Я обернулась.
Он стоял в дверях комнаты. Руки в карманах, плечи расслаблены. Лицо спокойное — такое спокойное, что я вдруг подумала: он не знает, что я знаю. Он стоит и думает, что всё как обычно. Что сейчас будет разговор, объяснения, мой голос — мягкий, просящий.
Я смотрела на него и молчала.
— Во сколько вернёшься? — спросил он.
— Не знаю, — сказала я.
И вышла.
Дверь закрылась за мной. Лифт пришёл быстро. Я спустилась вниз, вышла в холодный подъезд, потом во двор. Снег скрипел под ногами.
Я шла к метро и не оглядывалась.
В кармане лежал блокнот с тремя пунктами. Первый я выполняла прямо сейчас.
Два оставалось.