9 глава
Прошло несколько дней.
Они тянулись медленно, как патока, — тягучие, липкие, наполненные тишиной и тревогой. Маруся почти не выходила из дома. Сидела в своей комнате, читала, смотрела в окно, слушала, как мать гремит кастрюлями на кухне, а отец возится во дворе.
Постепенно ее перестало трясти. Руки больше не дрожали по утрам, и сердце перестало колотиться от каждого скрипа калитки. Но внутри все еще было мутно и тяжело, как после долгой болезни.
На четвертый день она решилась выйти.
— Я во двор, — сказала она матери, натягивая легкую кофту.
— Недалеко, — ответила Клавдия. — И чтобы через час была дома.
Маруся кивнула.
На улице было тепло, по-летнему сыро после вчерашнего дождя. Трава блестела, с деревьев еще падали редкие капли. Она села на лавочку у крыльца, подставила лицо солнцу — первый раз за несколько дней, не считая тех мгновений, когда она подходила к окну.
В калитку постучали.
Маруся вздрогнула, но это была Маша.
— Можно? — спросила подруга тихо.
— Заходи.
Маша села рядом. Под глазами у нее залегли тени, губы были сжаты в тонкую линию, но в целом она выглядела спокойнее, чем в тот день, когда все узнала.
— Я бросила его, — сказала она без предисловий. — Официально. Сказала, чтобы больше не подходил.
— И как он? — осторожно спросила Маруся.
— Орал сначала. Потом доказывал, что ничего не было, что ты сама… ну, сама знаешь. Убеждал, что ты все придумала. Что ты влюблена в него, поэтому решила его оговорить.
Маруся горько усмехнулась.
— Ему кто-нибудь поверил?
— Никто, — покачала головой Маша. — Таня с Колей видели, как ты бежала. И Витька что-то видел издалека. Он говорит, что не заметил всего, но то, как ты неслась, — это была не просто «я заболела». Это был страх. Так что ему никто не верит. Кроме его отца, может быть. Но тот хотя бы рот закрыл.
Они помолчали.
— Ты как? — спросила Маша.
— Живу, — ответила Маруся. — Родители сказали, через пару дней поедем в город. Я просила.
Маша взяла ее за руку.
— Прости меня, — сказала она тихо. — За то, что сразу не поверила. Я тогда, в первый день… растерялась просто. Я не хотела тебя обидеть.
— Ты не обидела, — Маруся сжала ее ладонь. — Ты пришла. Это главное.
Они посидели еще немного, поговорили о пустяках — о погоде, о том, что скоро черника поспеет, о том, что Маша, наверное, тоже пораньше уедет в город к бабушке.
Когда Маша ушла, Маруся почувствовала — стало чуть легче. Не как гора с плеч, но хотя бы камень, который давил на грудь, сдвинулся с места.
Она даже улыбнулась солнцу — слабо, неуверенно, но улыбнулась.
—
Но Лешка не успокоился.
До Маруси долетали обрывки разговоров — от матери, от отца, от соседки, которая забежала за солью. Говорили, что он ходит злой, ни с кем не разговаривает, что его отец запер дома на два дня, но парень сбежал.
Говорили, что он ищет встречи с Марусей, но боится подходить из-за Михаила.
— Он зол, — сказала Клавдия за ужином. — Как оса. Ищет, на кого бы выплеснуть.
— Ты его боишься? — спросил отец, глядя на дочь.
— Не знаю, — честно ответила Маруся. — Не хочу его видеть. Хочу уехать. Пожалуйста, давайте уедем поскорее.
— Послезавтра поедем, — сказал Михаил. — Соберем вещи — и в город.
Маруся выдохнула. Впервые за эти дни выдохнула свободно.
— Спасибо, — прошептала она.
—
В тот вечер она легла спать раньше обычного.
За окном смеркалось, сверчки уже начали свою бесконечную песню. В доме было тихо — родители смотрели телевизор в зале, и оттуда доносились приглушенные голоса.
Маруся лежала под одеялом, смотрела в потолок и думала о городе. О своей комнате. О том, что можно будет выйти на улицу и не бояться, что из-за угла выскочит он. О том, что все это скоро закончится.
Скоро.
Она закрыла глаза, попыталась уснуть.
И в этот момент с улицы донесся крик.
Сначала она не поняла — показалось или нет. Но звук повторился — громкий, злой, хриплый.
— Маруська! — орал голос. — Выходи, паскуда!
Она села на кровати. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле.
— Выходи, гадина! — голос становился ближе. — Из-за тебя все! Ты мне жизнь сломала, тварь!
Маруся узнала его. Лешка.
Она вскочила, подбежала к окну. Отодвинула занавеску — и отшатнулась.
Лешка стоял под окнами — прямо в саду, у старой яблони. Лицо его было красным, глаза бешеные, волосы растрепаны. Он размахивал руками и кричал, не стесняясь в выражениях.
— Дрянь! — орал он. — Врунья! Из-за тебя Машка ушла! Из-за тебя меня вся деревня ненавидит! Ты специально все сделала! Ты хотела меня!
— Сволочь, заткнись! — донесся из дома отцовский голос.
Маруся слышала, как хлопнула дверь, как отец зашлепал босыми ногами по коридору, как лязгнул засов на входной двери.
— Я вам! — продолжал орать Лешка. — Я вам всем покажу! Пусть только рыло свое высунет!
Маруся не видела, что делается на улице, но слышала — отчетливо, страшно. Отец что-то крикнул, потом раздался треск — сухой, резкий.
Она снова выглянула в окно и ахнула.
Маленькое деревце — тонкая молодая яблонька, которую они с отцом посадили прошлой весной — горело. Пламя лизало ствол, ветки трещали, искры летели вверх, к темнеющему небу.
Лешка стоял рядом, смотрел на огонь и улыбался. Улыбался безумной, страшной улыбкой.
— А вот так! — крикнул он. — Пусть знает!
Отец Михаил выбежал из дома уже не с пустыми руками. В одной руке у него была кочерга, в другой — ведро с водой. Он швырнул ведро в огонь, вода зашипела, пар повалил белым облаком. Потом второе ведро — из бочки, что стояла у крыльца.
— Пошел вон! — заорал отец на Лешку. И так страшно, так громко, что у Маруси ноги подкосились.
Лешка сделал шаг назад, потом еще один. Улыбка сползла с его лица.
— Вы еще пожалеете! — крикнул он и сорвался на бег, исчезая в темноте сада.
Отец не стал его догонять. Он подошел к яблоньке, окутал ее пламя еще одним ведром воды, потом растоптал угли сапогом. Деревце стояло обгоревшее, черное, жалкое — одна сторона ствола почернела, листья на нижних ветках скрутились пеплом.
— Не жилец, — тихо сказал Михаил. — Но мы ее выходим.
Он поднял голову к окну. Увидел бледное лицо дочери, прижатое к стеклу, и покачал головой — не осуждающе, а скорее устало. Обнадеживающе.
Маруся отошла от окна.
Ноги не держали. Она опустилась на пол, потом на четвереньки поползла к кровати. Забралась под одеяло с головой, свернулась клубочком, зажмурилась.
Но слезы все равно потекли — горячие, соленые, беспомощные.
Она плакала тихо, в подушку, чтобы никто не слышал. Плакала от страха. От обиды. От того, что это лето, которое должно было быть теплым и беззаботным, превратилось в кошмар.
Плакала и шептала:
— Уедем. Завтра. Пожалуйста. Только бы уехать.
В коридоре слышались шаги — мать, потом отец. Голоса — тихие, взволнованные.
— Завтра же собираемся, — сказал отец. — К черту послезавтра. Утром — и в город.
— А как же Маруся? — спросила мать.
— Спит, наверное, — ответил он. — Пусть спит. И пусть просыпается там, где этого козла не будет.
Маруся всхлипнула в последний раз, вытерла слезы подолом рубашки и осталась лежать, прислушиваясь к тому, как затихает дом. Как погас свет в кухне. Как отец еще раз вышел на улицу — проверить, не вернулся ли.
Не вернулся.
Сверчки снова запели.
А за окном, в темном саду, стояла обгоревшая яблонька — черная, изуродованная, но живая. Такая же, как сама Маруся.
Она не была сломана. Обожжена — да. Напугана — да. Но не сломана.
И она знала: завтра они уедут. И все это останется позади.
Она надеялась на это. Очень надеялась.
Продолжение следует
