— Виктория, деточка, ты только не смейся над стариком, — Николай Степанович виновато улыбнулся, придерживая дверь своей квартиры. — Шкаф этот проклятый заклинило, а там документы важные. Поможешь раздвинуть створки? Сил совсем нет, суставы крутит.
— Да бросьте вы, Степаныч, какой старик? — я бодро зашла в прихожую, пахнущую корвалолом и старыми книгами. — Сейчас мы его в два счета победим. Где инструменты?
— Да не нужны инструменты, там просто перекосило его, — он суетился рядом, вытирая руки о кухонное полотенце. — Я вот тут подержу, а ты нажми левее.
Мы провозились минут десять. Дверца старого советского шкафа наконец с грохотом отъехала, и на пол посыпалась стопка старых газет и пожелтевших журналов. Я присела, чтобы помочь собрать бумаги, и вдруг рука замерла на полпути.
— Ой, — выдохнула я, глядя на пожелтевшую страницу «Криминального вестника» за июль 1994 года. — Степаныч, глядите, какой тут бандит на фото. Прямо как из кино.
Сосед замер. Он даже не наклонился. Просто стоял, вцепившись пальцами в край комода, и я почувствовала, как по комнате разлилось тяжелое, липкое молчание.
— Чего ты там нашла, Вика? — голос его стал каким-то сухим, чужим.
— Да вот, смотрите. «Ограбление отделения Сбербанка в Новосибирске. Разыскивается особо опасный…» — я осеклась. С зернистой черно-белой фотографии на меня смотрел мужчина. Лет тридцать пять, волевой подбородок, холодный взгляд и очень характерный шрам над левой бровью. Точно такой же, какой я видела у Николая Степановича каждый день последние пять лет.
— Это… это вы? — я подняла на него глаза. Мое сердце заколотилось так, что стало больно в ушах.
— Положи газету, Вика, — тихо сказал он. — Положи и иди домой. Прошу тебя.
— Но как же так? — я не могла пошевелиться. — Вы же… вы же святой человек! Вы же кошек лечите, вы соседским детям игрушки чините, вы деньги в детдом каждый месяц через меня передаете!
— Иди домой, — повторил он, не глядя мне в глаза.
Я выскочила из квартиры, едва не сбив с ног почтальоншу в подъезде. Дома я заперлась на все замки и прислонилась к двери. Руки тряслись. Мой добрый сосед, который пек самые вкусные пирожки с капустой, — грабитель из кровавых девяностых?
Через час я не выдержала и позвонила своей лучшей подруге Марине.
— Марин, ты не поверишь, — зашептала я в трубку. — Я сейчас такое узнала… У меня сосед — преступник в бегах!
— Кто? Степаныч твой? — Марина хохотнула. — Вик, ты перегрелась? Он же мухи не обидит.
— Я видела газету 1994 года! Фоторобот, шрам, всё сходится! Его тогда по всей стране искали, за ограбление банка! Он там миллионы вынес, а подельники его, говорят, охранника ранили!
— Слушай, — голос Марины стал серьезным. — Даже если это он. Прошло тридцать лет. Сколько ему тогда было? Тридцать пять? Сейчас шестьдесят пять. Человек всю жизнь прожил тихо. Ты же сама говорила, он как дедушка тебе.
— Но закон есть закон, Марин! А если он тогда кого-то убил?
— А ты спроси его, — посоветовала подруга. — Ты же его знаешь. Посмотри в глаза и спроси. Сдавать в полицию всегда успеешь, а жизнь человеку сломаешь на раз-два. Он же старик уже, он тюрьму не переживет.
Я промучилась до вечера. Не могла ни есть, ни работать. В голове крутились картины: Николай Степанович в кожаной куртке с пистолетом и он же — сегодня утром, в смешных тапочках, предлагающий мне малиновое варенье.
Я решилась. Подошла к его двери и позвонила. Он открыл сразу, будто ждал.
— Заходи, Виктория. Чайник как раз вскипел.
Мы сели на кухне. Он разлил чай, поставил вазочку с сушками. Руки у него больше не дрожали, он выглядел бесконечно уставшим.
— Это был 1994 год, — начал он, не дожидаясь вопроса. — Ты тогда еще ребенком была, не помнишь, какой хаос творился. Заводы стояли, жрать было нечего. У меня жена умирала, рак легких. Лекарства нужны были импортные, за доллары. А где их взять инженеру?
— И вы пошли на это? — я возила ложкой в чашке.
— Генька, сосед мой тогдашний, предложил. Сказал — всё чисто будет, охранники свои, двери откроют. Я как в тумане был. Согласился.
— А охранник? В газете написано, его ранили.
— Генька выстрелил, — Николай Степанович закрыл лицо руками. — Я не знал, что у него боевой. Мы же договаривались — только припугнуть! Я его потом сам перевязывал, пока Генька деньги в мешки совал. Кровь эта… она мне до сих пор каждую ночь снится.
— Куда вы дели деньги? — тихо спросила я.
— Жене не помогло. Она умерла через две недели. А я… я не смог ими пользоваться. Сначала прятался по подвалам, потом документы справил фальшивые, уехал сюда, на край света. Всю жизнь эти проклятые миллионы в детские дома переводил. Анонимно. Думал, может, хоть так Бог простит.
— А подельник ваш? Генька этот?
— Исчез. Думал, помер он давно. А вчера… — Николай замолчал, глядя в окно. — Вчера я его в очереди в аптеке встретил. Узнал гада по походке. И он меня узнал.
— И что? — я похолодела.
— Сказал, что придет. Сказал, что я ему долю должен за все эти годы. Угрожал, что если не отдам всё, что у меня есть, он и меня, и тебя сдаст. Видел нас вместе на улице.
В этот момент в дверь громко, требовательно постучали. Николай вздрогнул.
— Это он, — прошептал сосед. — Вика, уходи через балкон, там второй этаж, спрыгнешь.
— Никуда я не пойду, — я решительно встала. — Открывайте.
На пороге стоял мужчина в грязной красной ветровке. Лицо испитое, глаза злые, бегающие. Он ввалился в квартиру, не снимая обуви.
— Ну что, Колясик? Соседочку завел? — Генька криво усмехнулся, глядя на меня. — Красивая. Наверное, дорого обходится? Ничего, сейчас мы счета проверим.
— Уходи, Гена, — Николай Степанович выпрямился. — Нет у меня денег. Всё, что было — раздал. Только пенсия.
— Не свисти мне тут! — Генька схватил старика за грудки и прижал к стене. — Ты тогда сумку с валютой притырил, я знаю! Отдавай, или я прямо сейчас ментам звоню. Им плевать на сроки давности, когда речь о нападении на банк!
— Отпустите его! — я попыталась вклиниться между ними.
— Пшла вон, малявка! — Генька замахнулся на меня, и в этот момент я поняла: если я сейчас не вмешаюсь, он его просто убьет. Или Николай Степанович сядет на всю оставшуюся жизнь из-за этого подонка.
Я выхватила телефон и нажала «112».
— Алло! Полиция! Нападение на квартиру! Адрес… — я прокричала данные, пока Генька пытался вырвать у меня трубку.
— Ты что творишь, дура?! — заорал он. — Нас же обоих заметут!
— И пусть! — крикнула я. — Зато ты больше никого не тронешь!
Полиция приехала через десять минут. Нас всех отвезли в отделение. Я сидела в коридоре, кутаясь в кофту, пока Николая Степановича допрашивали в кабинете следователя.
Через час меня вызвали. За столом сидел хмурый мужчина лет пятидесяти в форме подполковника.
— Ну, рассказывайте, Виктория Сергеевна, — он пристально посмотрел на меня. — Как вы узнали про прошлое вашего соседа?
Я рассказала всё. И про газету, и про детдома, и про Геньку. Следователь слушал, не перебивая, только ручкой по столу постукивал.
— Значит, помогал детям, говорите? — он вздохнул. — Мы проверили его данные. Николай Степанович, он же Петров Николай, действительно числится в розыске с девяносто четвертого. Но есть нюанс.
— Какой? — я подалась вперед.
— Тот охранник, которого ранили… Он выжил. И Петров ему все эти годы деньги пересылал на лечение. Тот заявление забрал еще десять лет назад, сказал — претензий не имеет. Но дело-то государственное, так просто не закроешь.
— И что с ним будет?
— С учетом явки с поличным, помощи в задержании опасного рецидивиста — а ваш Генька, к слову, в трех убийствах подозревается — и положительных характеристик… — следователь улыбнулся краешком рта. — Суд может и условным ограничиться. Или минимальный срок в колонии-поселении. Для его возраста это почти прощение.
Суд состоялся через три месяца. Весь наш подъезд пришел давать показания. Баба Зина из сороковой квартиры так орала на прокурора, что тот аж икать начал.
— Да какой он бандит! — кричала она. — Он мне кран чинил в три часа ночи, когда заливало! Он святой человек!
Николаю Степановичу дали два года. Учитывая возраст и обстоятельства — это был самый мягкий приговор, на который можно было рассчитывать. Генька получил пятнадцать лет.
Сегодня я снова собираю передачку. Яблоки, домашнее печенье, книги. Я единственная, кто к нему ходит.
— Привет, Степаныч, — я улыбнулась через стекло в комнате свиданий. — Как ты?
— Знаешь, Вика, — он посмотрел на меня, и в его глазах впервые за долгое время не было страха. — Мне здесь спится спокойнее, чем на свободе за тридцать лет. Совесть больше не грызет. Спасибо тебе, дочка.
Я шла по улице и думала о том, что правда — она как горькое лекарство. Сначала больно, зато потом дышать легче. И никакой шкаф с документами больше не скрипит в темноте, скрывая страшные тайны.