— Ты это читал?
Озгюр швырнул телефон на липкую стойку. Экран не погас. Там, в безликой вёрстке популярного сайта откровений, горел заголовок: «Секс с аниматором на отдыхе: анонимная история». Я подцепил трубочкой кубик льда из стакана, раздавил зубами и только потом глянул. Не из любопытства — из ленивой уверенности, что эти исповеди строчат скучающие домохозяйки, которых ни разу в жизни не брали у бассейна под утро. Но вторая же фраза — про «поехала без мужа и ребёнка, с подругой» — заставила хмыкнуть. А когда прокрутил ниже и наткнулся на «очень хотелось попробовать, и от того, как всё пошло, только больше заводилась», во рту стало солоно не ото льда.
Я вспомнил её. Вспомнил до скрипа песка на зубах.
Июнь в Кемере — это когда воздух плавится уже в девять утра. Мы как раз выгружали шезлонги после ночной смены, и я заметил их сразу: две свежие туши, розовые от самолётной духоты. Одна — рыжая, громкая, сразу начала торговаться за полотенца. Вторая молча стояла чуть поодаль и щурилась на море. Тонкая брюнетка, купальник простой, жёлтый. На безымянном пальце — полоска незагара. Кольцо сняла. То ли чтоб не потерять, то ли чтоб не отсвечивало.
Я подошёл не сразу. Дал им расположиться. Рыжая — такие обычно снимают себе парня на три дня, а потом рыдают в лобби. Брюнетка — другое. У неё был взгляд женщины, которая впервые за пять лет выспалась и не знает, куда девать свободу. Она оглядывалась по сторонам, не как туристка — как человек, которому только что выдали увольнительную из тюрьмы под названием «декрет».
В принципе, так и было.
Озгюр хмыкнул из-за стойки:
— Ну и? Опять тебя в герои-любовники записали?
— Помолчи, — я не отрывался от текста. — Это моя. Прошлый июнь. Я тебе про неё не рассказывал?
Не рассказывал. Потому что там и рассказывать-то — три копейки. Но теперь, когда её анонимное покаяние висело у меня перед глазами, что-то дёрнуло. Может, то, как она вывернула правду — всё ведь было по-другому. Не так сладко и не так стыдливо. А может, просто зацепило, что она до сих пор отвечает.
Я закурил. Озгюр подвинул пепельницу. И я начал.
— Тебя как зовут?
Она спросила это на третий день. До этого мы уже перекинулись парой фраз у бара, я пару раз подмигнул ей на аквааэробике, и один раз, когда рыжая полезла фоткаться с верблюдом, я сказал ей почти на ухо: «А ты чего без мужа?» Она тогда дёрнулась, но ответила спокойно: «Первый раз одна». Без «слава богу» и без кокетства. Просто констатировала. И вот на третий день, когда я крутил ей коктейль на одной из дискотек, куда она пришла повеселиться с рыжей, она вдруг спросила моё имя. Прямо так, глядя не в глаза, а куда-то в переносицу.
— Кемаль.
— Настоящее?
— Ну да. А твоё?
— Оля.
Врут. Все они врут. Представляются Наташами, Ленами, Олями, Машами. Может, и Оля. Мне без разницы. У меня в телефоне они все подписаны по датам и отелю.
— Кемаль, а ты со всеми здесь такой… приветливый?
— Нет, — я поставил перед ней стакан, — Только с теми, у кого кольцо снимается.
Она покраснела не от злости — от того, что её вычислили. Рыжая наконец-то упорхала к сцене снимать танец живота на телефон. Оля взяла стакан, сделала глоток, потом ещё, а потом выдала то, что я слышал десятки раз, но в её исполнении это прозвучало почти честно:
— Я вообще не за этим ехала. Просто… отдохнуть.
Конечно. Все они «просто отдохнуть». А потом в четыре утра на пирсе выясняется, что муж никогда не делал вот так языком. Но тогда я не давил. Я сказал: «Ок. Просто танцуй», — и отошёл.
Это самое важное — вовремя отойти.
Озгюр плеснул себе неразбавленного виски.
— И долго ты её мариновал?
— День.
— А подруга?
— Подруга в первый же вечер умудрилась зажать в углу какого-то немца. Ей было не до нас.
На следующий день Оля пришла на пляж одна. Рыжая отсыпалась после ночного бара. Я увидел её издалека — лежит, читает, но страницу не переворачивает. Ждёт. Я лёг на соседний лежак, закурил и уставился в небо. Через минуту она сама заговорила:
— А ты женат?
— Нет.
— Девушка есть?
— Здесь каждая вторая — моя девушка. На две недели. Потом развод. Ты разве не в курсе, как это работает?
Она засмеялась, но смех был нервный. Потом вдруг спросила:
— А тебе не противно?
Я затушил сигарету о песок.
— А тебе?
И вот тут — тот самый момент, ради которого я до сих пор не сменил эту работу. Тишина между вопросом и ответом. Чайка орёт. Волна бьёт о пирс. А внутри женщины рушится бетонная плита, которую она таскала на себе пять лет. Вся её правильность, материнская слюнявая нежность, расписание, ипотека, «спокойной ночи, малыш» — всё это трещит. Потому что на соседнем лежаке лежит мускулистый хрен с бицепсами на сорок пять сантиметров и говорит с ней так, как муж перестал говорить ещё до родов.
— Нет, — сказала она, не соврала. — Не противно. Просто… странно. Очень хотелось попробовать. Просто понять, каково это.
Она сама произнесла то, что потом выложит в Сеть. Почти слово в слово. Только в посте не было продолжения. А оно было.
Я сел, стряхнул песок с локтей.
— Тогда слушай сюда, Оля. То, что будет дальше, не попадёт ни в одну фотографию. Никто не узнает. Мне чужой брак не нужен. Но если ты хочешь «попробовать», давай без этих детских «ой, я случайно». Просто скажи «да» — и дальше делай, что я говорю.
Она сглотнула. И кивнула.
Без нытья, без лишних слов. За это я её до сих пор уважаю.
Ночью мы встретились на дальнем пляже, там, где кончается территория отеля и начинаются камни. Я пришёл первым. Она опоздала на десять минут — переобувалась, боялась намочить кроссовки. Идиотская деталь, но меня это завело: женщина идёт трахаться с незнакомцем, а переживает за мокрую обувь. Вся суть.
Она подошла, тяжело дыша. Я молча притянул её за руку и поставил спиной к себе, лицом к морю. Сначала просто дышал в затылок. Она дрожала, хотя ночь была душная.
— Страшно?
— Да.
— А заводит?
— Да, — голос сел. — Чёрт, даже не представляешь как.
И вот тут она сказала вторую часть той самой цитаты, тихо, почти про себя: «От того, как всё пошло, только больше завожусь». Я не записывал. Просто запомнил. Тогда она ещё не была «анонимным постом». Она была просто живой, горячей и жутко голодной женщиной, которая вцепилась ногтями мне в предплечья, пока я делал своё дело на том самом лежаке, куда днём ложатся немецкие пенсионеры.
Чайки проснулись. Я помню.
Озгюр молча курил. Такие истории он слышал не впервые, но эта явно зашла — он забыл про свой стакан.
— А муж? — спросил он наконец.
— Муж? — я усмехнулся. — Муж сидел в Москве, чесал пузо перед телевизором и даже не дёрнулся. Он так ничего и не узнал. Она чистая. Аккуратная. Даже истерик не закатывала. Утром пришла на завтрак, съела омлет, улыбнулась подруге. Я видел из-за колонны. Молодец. Отработала.
Остаток её отпуска мы провели по одной схеме: днём «я вас не знаю», ночью — придуманные на ходу предлоги для подруги. Рыжая, кстати, учуяла запах жареного на третий же день. Вечером, когда они красились перед ужином, я случайно проходил мимо их номера (ничего случайного) и слышал обрывок разговора:
— Оль, ты совсем свехнулась? У тебя Серёжа, Матвей! А этот — он же в каждом отеле так!
— Лен, я знаю, — голос спокойный, даже скучающий. — Я всё понимаю. Именно поэтому это и кайфово. В том и дело, что ничего серьёзного. Просто попробовать. Хоть раз в жизни сделать что-то для себя. Не для семьи, не для ребёнка. Для вот этой, — пауза, видимо, показала на себя в зеркало. — Ты пойми, от того, как всё пошло, только сильнее заводит. Я как будто себя настоящую вспомнила.
Вот так она формулировала. Я прислонился к стене и запомнил каждое слово. Тогда ещё не было поста в интернете. Но я уже знал: эта запишет. Не потому что дура. А потому что впечатлений — на три жизни вперёд, а поделиться не с кем. Мужу не расскажешь, подруга осудит. Остаётся только выплеснуть в сеть и надеяться, что никто не опознает.
На следующий день Лена — рыжая — поймала меня у бара. Смотрела зло, но с интересом. Прошипела:
— Ты ей голову морочишь.
— Я? — я сделал максимально честное лицо. — Я ничего не обещал.
— Вот именно, — она ткнула мне в грудь пальцем, но как-то неубедительно. — Вы, аниматоры, все одинаковые. Поматросите и бросите.
Я взял её за палец, убрал от своей груди и сказал:
— Послушай, Лен. Твоя подруга — взрослая девочка. Приехала без мужа, завела курортный роман, скоро уедет и забудет. А если ты такая принципиальная, почему немец вчера полночи в твоём номере пиво пил?
Рыжая залилась краской и ушла. Больше не лезла.
Когда Оля уезжала, я даже не вышел к автобусу. Смысл? Я стоял на балконе для персонала и смотрел, как она с чемоданом садится в трансфер. Последний взгляд — она обвела глазами отель, окна, может, искала меня. Не нашла. Села. Уехала.
А через неделю пришло первое сообщение. В мессенджере. Без фото, просто текст: «Привет. Как ты?»
Я выждал четыре часа, потом ответил: «Скучаю, киска». Не скучаю, конечно. С чего мне скучать? У меня новые заезды, новые брюнетки, рыжие, светленькие, с кольцами, без. Но по опыту: если ответить сразу — она решит, что ты ждал. Если ждать сутки — обидится. Четыре часа — в самый раз. И правда: она ответила почти моментально. Завязалась переписка. Ни к чему не обязывающая, смазанная смайликами и двусмысленными шутками. Просто для поддержания тлеющего фитилька.
Она до сих пор иногда пишет. А я отвечаю. Зачем? Скажем так: коллекция. Это не жестокость — это бизнес. Сегодня она строчит анонимные исповеди, завтра приведёт подругу (разведённую, с деньгами), послезавтра вернётся сама — ребёнок подрастёт, муж окончательно превратится в диван, и ей снова понадобится тот самый лежак, где чайки орут как резаные. Я не тороплю. Я умею ждать.
Вчера, отвечая на очередное «как дела?», я поймал себя на мысли: она же всё понимает. В той самой исповеди так и написала: «понимаю, что это ни к чему серьёзному не приведёт». И ведь правда, не приведёт. У меня здесь жизнь, у неё — там. Я не поеду в её заснеженный город, она не останется в Кемере навсегда. Это сезонное. Как дыня в августе.
Но примечательно, что понимание не мешает ей писать. Наоборот. Именно осознание, что «ничего не будет», позволяет ей быть со мной откровенной. Мне она рассказывает то, что мужу — никогда. Например, что ей до сих пор снятся камни на том пляже. И мой запах. И что однажды она специально смотрела на мужа за ужином и представляла меня. Ей было не стыдно. Ей было весело. И в этот момент она снова становилась той самой Олей, которой «от того, как всё пошло, только больше заводит».
Морали не будет. Я не психолог и не судья. Я просто парень, который раздаёт полотенца, ведёт аквааэробику, а по ночам угощает замужних тёток тем, чего им недодали дома. Они сами всё решают. И она решила. Муж не узнал. Я не узнал бы, если бы Озгюр не ткнул мне телефон.
— И что теперь? — Озгюр долил виски уже в оба стакана. — Перестанешь ей отвечать?
— С чего? — я затянулся и медленно выдохнул дым к потолку. — Она не дура. Я не святой. Всё честно. А этот её пост… — я кивнул на экран. — Пусть висит. Анонимный — значит, ничей.
Я допил, бросил салфетку на стойку и пошёл к выходу. У двери обернулся.
— Озгюр, завтра шампанское в холодильник поставь. Новый заезд. Какая-то компания из Питера. Говорят, без мужей.
И вышел в липкую южную ночь, где пахло морем, хлоркой и очередной анонимной историей, которая ещё не случилась. Но обязательно случится.
Потому что именно за этим они сюда прилетают. Раз за разом. Без мужей.