Стук трости о дверной косяк прозвучал как выстрел. Старший клерк адвокатской конторы в Мессине, синьор Ферраро, вздрогнул и выронил ручку. На пороге стоял Антонио. Девяносто девять лет. Сухой, как выдержанный сыр, прямой, будто арматура, которую он вплавлял в бетон полжизни. Он не вошёл — ввинтился в кабинет, оставляя за собой запах нафталина и старой ярости.
— Мне нужен развод. Срочно.
Ферраро открыл рот. Закрыл. Снова открыл. За тридцать лет практики он видал разное: делили детей, собак, вставные челюсти. Но такое…
— Синьор Антонио, — голос клерка стал маслянистым, каким говорят с буйными, — вы же понимаете... ваша супруга... Розе девяносто шесть. Вы вместе семьдесят семь лет.
— Плевать. Плевать я хотел, сколько нам лет и сколько мы вместе. Она мне изменила.
Тишина в кабинете стала густой, как патока. Вентилятор под потолком лениво месил горячий воздух.
За два дня до этого в их маленьком доме на окраине пахло пылью, старостью и базиликом. Роза возилась на кухне — почти глухая, почти слепая, но всё ещё пыталась готовить ему пасту. Антонио же забрался на чердак. Искал старые налоговые квитанции. Идиотская привычка всё хранить.
Чемодан он нашёл под ворохом газет. Довоенный, с латунными защёлками, тяжёлый. Открыл. Внутри лежали письма. Перевязанные голубой лентой, пожелтевшие, хрупкие. И пахло от них не временем. Первое же письмо начиналось со слов: «Любовь моя…».
Он читал их час. Может, два. Солнце ушло с чердака, спряталось за Адриатику, а он всё сидел на трухлявом табурете и водил пальцем по строкам. Письма были не от него. Почерк чужой, мелкий, нервный. Май тысяча девятьсот сорокового. Рим. Некий Карло. Он описывал её плечи, её смех, благодарил за «ту ночь», когда Антонио уезжал к матери на Сицилию. Ту самую ночь, о которой он ничего не знал.
Семьдесят семь лет. Четыре года войны, трое детей, похороны внука, кризисы, голод, первый телевизор на улице, первый автомобиль. Всё дерьмо и все радости — пополам. И всё это время он, словно дурак, носил в бумажнике её фотографию с того самого лета, которое, как выяснилось, пахло не только их любовью, но и потом другого мужика.
Антонио спустился с чердака. Ступени скрипели под его тяжёлыми ботинками — он так и не привык к домашним тапочкам, даже в девяносто девять. Прошёл на кухню. Роза стояла у плиты и помешивала соус. Плечи сгорбленные, лопатки выпирают, седые волосы убраны в жидкий пучок. Чужая старуха.
Он бросил пачку писем на стол. Голубая лента зацепилась за край тарелки.
— Что это? — спросил он. Голос был тихий. Слишком тихий для такого момента. Так разговаривают сапёры, нащупавшие взрыватель.
Роза повернулась. Поднесла ладонь ко лбу козырьком, всматриваясь, будто из окна поезда в туман.
— Что это, Роза? — повторил он громче. — Я тебя спрашиваю.
Она подошла. Увидела. Лицо её не изменилось. Словно она видела перед собой не приговор, а уведомление о штрафе за парковку. Только пальцы, скрюченные артритом, чуть сильнее сжали деревянную ложку.
— Где ты это взял?
— Нашёл. На нашем чердаке. В чемодане, который ты запретила трогать. Помнишь? Ты всегда говорила: «Антонио, не лезь туда, там один хлам». Хлам. Хороший хлам, да?
— Это было так давно, — прошелестела она. В глазах ни страха, ни мольбы. Только безграничная усталость.
— Давно? — Антонио стукнул кулаком по столу. Чашка подпрыгнула и зазвенела. — Для кого давно? Для тебя? Ты носила мне детей, зная, что пока я вкалывал на фабрике, какой-то… какой-то смазливый ублюдок из Рима мял тебя в моей постели?
— Это была не наша постель. Мы тогда жили у его тётки.
Он замер. Эта деталь, произнесённая сухо, будто базарная сплетня, ударила сильнее самого факта измены.
— Ты... ты сейчас пытаешься оправдаться? Точностью адреса?
— Я не оправдываюсь, Антонио. Мне девяносто шесть. Мне поздно оправдываться. Всё это пепел. Угли, которые давно остыли. Зачем ты снова дуешь на них? Обожжёшься ведь сам.
— Я хочу знать правду.
— Правду? — Роза наконец выпрямилась, насколько позволял горб. И в этом движении проскользнуло что-то от прежней Розы, той, что могла остановить драку на рынке одним взглядом. — Ты не правду хочешь. Ты хочешь, чтобы я упала на колени и умоляла тебя. Не буду. Не надейся.
В конторе у Ферраро Антонио не сидел. Стоял, опираясь на трость двумя руками.
— Семьдесят семь лет, — бормотал адвокат, заполняя бумаги. — Это не просто брак, синьор. Это геологическая эпоха. Вы пережили войну, мафию, кризисы... Вы разве не можете пережить и это?
— Война была снаружи, — Антонио рубанул воздух ладонью. — Там я понимал. Мы шли и стреляли. А тут... Крыса оказалась в доме. И грызла всё изнутри. Каждый счастливый день, каждый поцелуй, каждый ужин — всё было отравлено.
— Но она же была вам хорошей женой все эти годы? Дети, внуки...
— Хорошей? Может быть. Хорошая самка тоже хранит верность до первой течки. Я не кобель. Я мужчина. Я не могу спать с женщиной, которая однажды, пусть даже когда по Земле ходили динозавры, выбрала другого.
Адвокат вздохнул. Ему было искренне жаль старика. Но ещё больше было жаль себя. В местной газете наверняка появится заметка, и над конторой будет смеяться весь город.
Дома Роза собирала вещи. Вернее, делала вид. Ей некуда было идти. Дети? Они бы не поняли. Внуки тем более. Да и сил тащиться куда-то не было. Она просто сложила в старый фибровый чемодан пару ночных рубашек и шкатулку с украшениями. Бижутерия, серебряный крестик, первая цепочка внучки. Писем Карло она не взяла.
Антонио вернулся, когда солнце уже садилось и в доме было темно. Роза сидела на краешке кровати, прямо, как на похоронах, и смотрела в стену.
— Ты серьёзно? — спросила она, когда услышала его шаги. Голос был глухой, словно из-под толщи воды.
— В понедельник идём к нотариусу. Подписывать бумаги. Раздел имущества.
— Какого имущества, Антонио? Этой развалюхи? Этой посуды с трещинами? Ты хочешь делить то, что и так рассыплется в прах через год-два?
— Я хочу поделить правду. Я хочу, чтобы официально — слышишь? — официально было записано, что ты прелюбодейка. И что перед Богом и государством я не имею к тебе отношения.
Роза вдруг тихо, страшно рассмеялась. Смех перешёл в кашель, а кашель — в хрип.
— Глупец. Господи, какой же ты глупец. Ты думаешь, Карло был единственным?
Антонио покачнулся. Этого удара он не ждал. Он ждал слёз, криков, может быть, вызова скорой, в конце концов, у неё же сердце. Но не этого безразличного, циничного удара ножом в спину на прощание.
— Врёшь, — выдохнул он.
— Может, и вру, — она пожала плечами. — Тебе теперь не всё равно? Ты уже подал на развод. Жги мосты до конца.
— Кто? Когда?
— Какая разница, Антонио? Ты хочешь список имён? Фамилии? Позы? Ты этого хочешь?
Он вдруг увидел себя её глазами. Маленький, ссохшийся старик, трясущийся не от слабости, а от ревности к теням, которым без малого век. Жалкое зрелище. И именно это бесило больше всего. То, что она превратила его правый гнев в балаган.
— Зачем? — только и спросил он. — Зачем ты хранила эти чёртовы письма? Семьдесят семь лет!
Роза замолчала. Поднесла сухую ладонь ко лбу, помассировала виски. А когда заговорила, голос её был лишён всякой интонации, будто зачитывала прогноз погоды.
— Карло погиб под Сталинградом. В сорок втором. Его привезли в кузове, как мешок с костями. У него были рыжие волосы и родимое пятно на шее. Вот здесь. — Она коснулась места за ухом. — Оно было похоже на маленькую Сицилию. Я любила тебя. Я всегда любила тебя, идиот. Но я любила и его. Это было другое. Это было молодое, звериное, когда кажется, что завтра тебя разбомбят и нужно успеть вдохнуть. Понюхать жизнь. А письма... Это всё, что от него осталось. Даже могилы нет. Только эти бумажки. Я не могла их выбросить. Это было бы последним предательством.
В комнате стало очень тихо. Слышно было, как шумит холодильник.
Антонио смотрел на неё и видел женщину, которую не знал. Видел, как за этими выцветшими глазами прячется вечность, огромный, сложный мир, в который у него не было доступа. Что такое его месть? Пшик. Что такое его гордость? Капля в море её памяти.
— Ты будешь ужинать? — вдруг спросила она дежурным, ничего не значащим тоном.
— С чего ты взяла?
— Паста стынет. Соус.
Он долго молчал, перекатывая во рту слюну. Потом взял трость обеими руками и с силой грохнул ею об пол. Эхо разлетелось по пустым комнатам. Злость ушла. Остался металлический привкус пустоты.
— Ужинать? — тихо переспросил он, будто пробуя слово на вкус. — Ты это серьёзно?
Роза поднялась тяжело, по-старушачьи опираясь о подлокотник.
— Война войной, а обед по расписанию.
Она проковыляла мимо него на кухню. Антонио смотрел ей вслед. Смотрел на пачку писем, ещё валявшуюся на обеденном столе. В понедельник им назначено к нотариусу.
Он сгрёб письма, прошел к раковине. Чиркнул спичкой. Бумага занялась неохотно, будто сопротивляясь. Голубая лента скрутилась в чёрную спираль и превратилась в пепел.
— Что ты делаешь? — окликнула его Роза от дверей, прищурившись на языки пламени.
Антонио повернулся. Лицо его было серым, словно бетон.
— Ничего, — сказал он. — Золу выметаю.
— В понедельник к нотариусу пешком пойдём или такси вызовем?
Роза помешала соус в кастрюле, подумала минуту. Плеснула туда немного кипятка из чайника, чтобы не пригорел. Вздохнула и ответила просто, как отрезала:
— Пешком. На такси у нас денег нет. А кардиолог велел мне ходить. Говорит, укрепит сердце.