Будильник зазвонил в семь, я улыбнулась спросонья – и тут же вспомнила, что сегодня пятница. Не та пятница, которой радуются. Та, которую надо пережить.
Рука сама потянулась к телефону, выключила звук. Я лежала и смотрела в потолок. За окном было серое небо, машины внизу шуршали по мокрому асфальту. Вставать не хотелось совсем. Не хотелось идти в ванную, смотреть на себя в зеркало. Хотелось просто лежать.
Последние полгода ноги не шли на работу. Не то чтобы я ненавидела своё место в отделе – просто что-то там вытянулось в тугую нитку, и эта нитка гудела. С утра до вечера, тихо, на одной ноте. А вчера я эту нитку дёрнула сама.
Из-за блинов.
Господи, из-за блинов. Верка сказала, что правильные блины – только на воде. Я сказала, что правильных блинов не бывает в принципе, что каждый жарит как ему вкусно.
Анжелика встряла со своим мнением, хотя её никто не звал. Слово за слово – и понеслось. Верка заревела. Я наговорила ей такого, что сама потом покраснела, вспоминая.
Про то, что она сначала пусть найдёт кого-нибудь, кто её блины есть будет, а потом уже умничает. Это было лишним. Совсем лишним. Я это знала ещё пока говорила, но не остановилась. Знаешь, что лишнее – и всё равно говоришь.
Я встала, доплелась до зеркала. Остановилась.
Бледная. Морщины у глаз стали заметнее – или это свет такой, утренний, безжалостный. Голову бы помыть. Глаза бы подвести. Но сил не было ни на то, ни на другое. Я собрала волосы в хвост, натянула джинсы, которые давно уже не по сезону, сунула ноги в первые попавшиеся кроссовки и потащилась к машине.
***
По радио несли что-то про британских учёных. Я зевнула и хотела переключить, но не переключила – рука зависла над кнопкой, когда голос из динамика сказал, что учёные изучали красивых женщин.
Пять лет. На разных континентах. И пришли к выводу, что красивые женщины добрее, терпимее, и вообще жизнь с ними тише. При этом, самое главное, женщина определяет свою красоту сама. Всё зависит только от её собственной убеждённости.
Я покосилась в зеркало заднего вида.
– Ну да, – сказала я вслух. – Я же красавица.
Вышло зло. Даже противно. Бледная, с хвостом, в мятых джинсах. Где-то там, на разных континентах, британские учёные, видимо, не встречали пятниц после ссор с блинами.
Я переключила радио. Шла реклама шампуня. Я выключила совсем и ехала молча, под шуршание шин по мокрому городу.
На парковке я сидела в машине ещё минут пять. Просто смотрела на стеклянную дверь в здание и не шла. За стеклом уже мелькали знакомые силуэты – кто-то нёс кофе, кто-то говорил по телефону. Всё как обычно. Только мне туда не хотелось, но я вздохнула и пошла.
В кабинете было тихо. Верка сидела над своим экраном, не поднимая головы. Анжелика смотрела в окно – оно было приоткрыто, тянуло прохладой.
Я положила сумку, опустилась на стул, надела наушники. Музыка в ушах, три человека в одной комнате, и между ними – воздух, плотный, как вата.
Я смотрела в монитор и не видела ничего.
Думала про Верку – не со злостью уже, просто устало. Мы работаем вместе четыре года. Знаем всё друг о друге – у кого болит спина, у кого трудный ребёнок, кто как пьёт кофе. И поругались из-за блинов. Из-за того, на чём их жарить.
Самые глупые ссоры – из-за самых маленьких вещей.
Сергей Петрович заглянул под конец дня. Он всегда появлялся именно тогда, когда надо. Пятьдесят пять лет, всё при нём: жена, дом, дети выросли нормальными людьми, бассейн для внуков во дворе. Он смотрел на нас троих и качал головой.
– Мать моя женщина, – сказал он с порога. – Что за тоска?
Никто не ответил.
– Может, случилось что?
Мы одновременно покачали головами.
– Ага. Оно и видно. – Он прошёл в кабинет, огляделся. – Молодые же. А сидите – как неживые.
– У нас всё замечательно, – сказала я сухо.
– Красавицы-то улыбаются, – заметил он как бы между прочим. – А у вас оскал. Дай палец – откусите.
– Не путайте, Сергей Петрович, – встряла Верка, – тёплое с мягким. Не все красивые улыбаются.
– А я не путаю, – спокойно ответил он. – Опыт имеется.
Анжелика встала, прошла к окну, громко захлопнула форточку. Сергей Петрович поднял руки, сдаваясь, и вышел. Мы снова замолчали. За окном прошёл дождь, на стекле остались длинные прозрачные дорожки. Кто-то в коридоре смеялся – далеко, не у нас.
Я смотрела в монитор и думала: сегодня уже второй раз за день мне говорят про красивых женщин. Сначала радио, теперь Сергей Петрович. И оба раза мне это неприятно. Задевает.
Я крутила это слово – «задевает» – и понимала, почему. Потому что не про меня. Потому что я точно знаю, что это не про меня, и это знание сидит где-то внутри давно.
***
После работы я забрала Артёма и повезла его на тренировку. Он занимался футболом – два раза в неделю, и два раза в неделю я ждала, пока маленькие мальчики в форме набегаются по полю.
Артём переоделся и умчался, не оглядываясь. Я постояла у края газона, посмотрела, как он бежит – смешной, сосредоточенный, с этим своим серьёзным лицом, которое досталось ему, кажется, от меня.
Три года мы вдвоём. Ему было два, когда мы с Максимом разошлись. Сейчас пять, скоро шесть. Он не спрашивает про папу – или ещё не спрашивает, или уже привык к тому, что есть как есть. Я не знала, хорошо это или плохо.
Погода была неожиданно хорошая – по-весеннему светлая, тихая. Я пошла вдоль аллеи. Таблички на скамейках, голые ещё ветки, лужи на асфальте, в которых отражалось небо. Я дошла до свободной скамейки на солнечной стороне, села, закрыла глаза и подставила лицо теплу.
И тут из-за кустов донеслись голоса.
Двое. Один постарше – лет пятидесяти, с хрипотцой в голосе, говорил напористо. Второй молодой, с ленцой и усмешкой.
– Умные на чужих ошибках учатся, – говорил тот, что постарше. – А таким как ты своих подавай. Ты меня слушай, мои советы ещё денег стоят.
– Семёнович, – отвечал молодой, – я для себя давно решил: советы только когда просят. Я к тебе не за советами пришёл. За деньгами пришёл. Сможешь одолжить?
– Ну смотри какой. – Семёнович, судя по голосу, завёлся. – Зачем деньги? На свадьбу? Зря профукаешь. Разведёшься раньше, чем долг отдашь. Зачем тебе эта Катька – злая, да и нехороша собой.
– Ты скажешь, – фыркнул молодой.
– Слушай и записывай. Это не я говорю, что некрасивая. Это она сама себя такой считает. Чувствуешь разницу? По мне-то она очень даже ничего, твоя Катерина. Но раз она сама себя в дурнушки записала – всё, конец. Будет она без настроения, и тебя пилить будет, и домой вечером идти не захочешь. Вот вспомнишь ещё Семёновича.
Я усмехнулась и покосилась на кусты. Сговорились они все сегодня, что ли.
– А вот есть Ленка из тридцатой, – продолжал Семёнович с удовольствием, будто читал лекцию, которую давно хотел прочитать. – Ну, мягко скажем, не красавица. Но себе нравится. Просто нравится себе – и всё. И мужики на неё смотрят. Нонсенс? Парадокс. Или Маринка из Таганрога. То же самое. Неизвестно откуда берущаяся уверенность. И в глазах людей она уже красавица. И жена отличная.
– Какова вероятность, – сказал молодой, – что вот прямо сейчас незнакомая женщина подойдёт ко мне и влюбится?
Семёнович расхохотался.
– Теоретически возможно. Практически – шансы на нуле.
Я сидела неподвижно и слушала. В голове что-то складывалось – медленно, как пазл на полу, когда не торопишься.
И тут я вспомнила Надю.
Надя – жена Лёши, брата Максима. Я всегда немного жалела её, так, тихо и про себя. Ноги колесом, ни роста, ни стати, одевалась как-то всегда немного нелепо.
Я думала: ну и угораздило же Лёшу. А потом однажды зашла к ним, дверь в комнату была нараспашку – а Надя стоит перед зеркалом. В каком-то старомодном зелёном платьице. И вертится. С такой любовью смотрит на себя, примеряет бусы, потом брошку, улыбается своему отражению.
– Что лучше, как думаешь? – спросила она меня.
Я поморщилась и ляпнула что-то про бижутерию, что не в моде уже давно.
Она засмеялась.
– Что ты, что ты, бижутерия всегда в моде. – И снова повернулась к зеркалу с таким видом, будто моих слов просто не было.
Другая бы обиделась. Ушла в себя, закрылась. А Надя – стоит, перебирает свои бусики и светится каким-то ровным, тихим светом – будто ей всё про себя давно известно и вопросов нет.
Я тогда подумала: странная. Вышла из комнаты и забыла.
А сейчас, через несколько лет, сидя на скамейке в этом парке за чужими кустами, я вдруг поняла, что именно она знала. Не то, как выглядеть. А то, как смотреть на себя. Этот взгляд – спокойный, свой, никому не должный.
«Нравлюсь себе» – не потому что кто-то так сказал, не потому что платье новое, не потому что встала удачно под свет. Просто так. Сама по себе. Без повода и без разрешения.
У меня этого не было. Я вдруг это поняла так ясно, как будто кто-то написал на асфальте прямо перед скамейкой.
Мимо меня на самокатах пронеслись мальчишки – громко, весело, обдав воздухом. Я спохватилась. Тренировка уже заканчивалась.
***
Я встала.
И убрала с лица всё, что там накопилось за день – усталость, утреннее зеркало, ссору с Веркой, кислый кабинет, жалость к себе. Убрала – и выдохнула. Поправила хвост, который всегда мне шёл, расправила плечи. И пошла.
Не побрела. Пошла.
Той самой походкой, которая бывает, когда знаешь, что идёшь правильно. Я и сама не знала, откуда она взялась – эта лёгкость в шаге, эта чуть поднятая голова. Просто вдруг стало иначе.
Я проходила мимо скамейки за кустами. Краем глаза увидела двух мужчин. Один – в куртке, плотный, солидный. Второй помоложе, с усмешкой. Они смотрели на меня. Потом переглянулись – быстро, тихо – и один наклонился к другому.
Я услышала.
– Вот это красиво, да?
Внутри что-то переменилось. Не вспыхнуло, не ёкнуло – просто стало легче дышать. Как будто сняли что-то с плеч, что лежало там с самого утра.
Я остановилась. Развернулась. Подошла к скамейке. Семёнович поднял голову с видом человека, которого застали врасплох. Я наклонилась и поцеловала его в щёку.
Оба замолчали. Смотрели на меня с совершенно одинаковым выражением – рты чуть приоткрыты, глаза большие.
– Девушка! – крикнул молодой мне вслед. – Вы ошиблись! Обратите внимание на меня!
Я обернулась и засмеялась.
– Нет. Моя слабость – умные мужчины.
***
Артём уже переодевался, когда я зашла в раздевалку. Рядом с ним сидел незнакомый мужчина – помогал снимать щитки. Владик суетился тут же, и было понятно, что это его папа, просто взялся за обоих сразу. Приятный с виду, спокойный, руки уверенные.
– Спасибо вам, – сказала я.
Мужчина поднял голову. Посмотрел на меня. Пауза была небольшая, но я её заметила.
– Прекрасно выглядите, – сказал он. – Как будто и не конец рабочей недели.
Я улыбнулась.
– Мама Артёма, – продолжил он, – а что если мы сейчас все вместе поедем, найдём кино, мороженого съедим? Мальчишки?
Артём и Владик взвыли одновременно на весь зал.
– Ура!
Артём немедленно сообщил всему помещению:
– Папа Владика, мою маму зовут Рита!
Владик, не желая отставать, выдал с полным серьёзным видом:
– А мой папа – Игорь! И у него нет жены. Мама теперь живёт с дядей Сашей, и у меня есть братик!
Стало очень шумно и очень смешно. Уши у Игоря были красные. Он укладывал форму в сумку и старательно смотрел в другую сторону.
Мы шли к его машине. Мальчишки неслись впереди. Игорь открыл мне дверцу, и когда я садилась, сказал тихо:
– Давай на ты?
Я утвердительно моргнула.
– Ты красавица, – добавил он – почти себе под нос, не глядя на меня.
Пока он загружал детей и рюкзаки, я взглянула на себя в зеркало. Бледная. Хвост. Мятые джинсы. Всё то же самое, что с утра. Но что-то светилось изнутри. Не снаружи – изнутри.
Вот и вся разгадка, подумала я. Не в платье дело. Не в туши, не в том, что скажут британские учёные. Не в том, что кто-то посмотрит и скажет нужное слово – хотя это тоже приятно, что уж там.
Просто берёшь – и решаешь. Прямо сегодня. Прямо вот так.
Ниже - ещё несколько историй, которые могут вам понравиться: