Я не неудачник. Я коллекционер.
Зачем ботаник надевает кожу? Моя попытка выжить в 90-е.
Глава 2.
Косуха не по размеру
Мне было семнадцать. Я думал, что доброта — это баг, который нужно исправить. Мир вокруг менялся: вместо пионерских галстуков — малиновые пиджаки, вместо песен у костра — шансон. И я твёрдо решил стать «плохим».
С этого решения началась одна из самых позорных и важных стадий в моей жизни.
К концу девяностых от прежнего Эдика, который зачитывал гусеницам энциклопедию, внешне осталось мало. Природа больше не казалась ему тихой гаванью — она превратилась в джунгли, где выживает сильнейший. Это был закон района, который ему, задроту и ботанику, нужно было срочно выучить.
Городок лихорадило. На рынке, захваченном «коммерсами» в малиновых пиджаках, крутили шансон. В подвалах открывались рэкетирские «конторы». А в школе, на переменах, старшеклассники делились не домашним заданием, а тем, кто вчера «разгружал фуры» и сколько получил.
Успех был простым и звериным: деньги, сила, наглость. Всё, чем Эдик не обладал.
Но его максимализм требовал немедленных действий. Если мир изменился, то и он должен измениться. Он, хронический оптимист, решил, что его душевная организация — это баг, который можно исправить обновлением. Нужно просто стать «крутым». Переписать себя, как пиратский диск с игрой.
Эксперимент «Альфа-самец»
Первый удар пришёлся по гардеробу.
Эдик месяц копил деньги, отказывая себе в школьных обедах, и накопил на «бомбу» — чёрную кожаную косуху на местном вещевом рынке. Косуха была велика размеров на пять, пахла дешёвым дерматином и была сделана, кажется, из обувного картона, но в ней он чувствовал себя другим человеком. Опасным. Взрослым.
Проблема вылезла сразу. Зеркало в прихожей — старое, мутное, честное — отражало не брутального мачо, а перепуганного подростка, который одолжил куртку у старшего брата-десантника и боится, что брат вернётся и надаёт по шее. Его доброе лицо с мягкой улыбкой предательски не сочеталось с агрессивным воротником-стойкой. Взгляд, привыкший считывать настроение собеседника («А не обидел ли я его?»), из-под косой чёлки выглядел не дерзким, а тревожным, как у побитой собаки.
— Ты в этом на дискач собрался? — мама устало помешивала гречку на плите, даже не обернувшись. — Сними, Эдик. Ты в ней на маньяка похож. Белого и пушистого.
— Мам, ты ничего не понимаешь! — вспыхнул он. — Сейчас по-другому нельзя! Сейчас схавают!
«Схавают» — было его новым словом. Он вычитал его в каком-то взрослом журнале. Оно должно было пугать окружающих, но пугало только его самого.
Максимализм и его жертвы
Второй фронт открылся в общении с девушками.
Здесь его характер вступил в открытое противоречие с эпохой. Время требовало наглости. «Подошёл, схватил, увёл» — гласил негласный кодекс подворотни. Романтика умерла вместе с советскими песнями у костра. На смену ей пришли липкие жвачки «Love is…» и кассетные плееры, из которых доносился хриплый речитатив Децла про вечеринку.
Эдик же, влюбившись в одноклассницу Лену Кудрявцеву (коса до пояса, взгляд княжны из ссылки), разработал сложнейшую спецоперацию. Он подкараулил её после уроков во дворе, за гаражами. В косухе. Сердце стучало где-то в горле.
— Лена, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал низко и хрипло, как у Михалыча из девятого «Б», у которого, по слухам, был наган. — Короче... Я тут подумал... Ты это... Выглядишь на все сто. Может, замутим?
Он старался. Он вложил в это «замутим» всё своё понимание брутальности. Но проклятая застенчивость и мнимость сыграли злую шутку. Он не просто сказал это, он тут же, в паузе, испугавшись своей наглости, добавил:
— ...Если ты не против. Если у тебя есть время и желание. Ну, или просто погуляем, я мороженым угощу. Или не обязательно мороженым. Чем хочешь. Тебе вообще не холодно? Ветер сильный...
Лена, которая поначалу даже испугалась (всё-таки гаражи, вечер, маньяк в косухе), вдруг прыснула со смеху. В её глазах промелькнула искра жалости.
— Эдик, ты чего? Ты зачем разговариваешь, как браток? Ты же не такой. Ты в пятом классе мне стихи Есенина на 8 марта читал. Плакал, правда, потом, но это было мило.
Это был нокаут. Его прикрытие рухнуло. Вся его кропотливая работа по созданию имиджа «опасного парня» рассыпалась в прах от одного упоминания Есенина. Его раскусили мгновенно. Потому что внутри чёрной косухи была всё та же светлая, мнимая душа, которая не могла причинить зла даже в шутку.
Челюсть как метафора эпохи
Добил его случай, который раз и навсегда расставил всё по местам.
Через неделю он снова шёл по рынку. На этот раз без косухи (мама спрятала её на антресоли, объявив «тряпкой для пола»). К нему пристала компания местных гопников. Классика: «Есть чё?», «Дай позвонить», «Чё такой дерзкий?».
Эдик замер. Его доброта и тут попыталась найти выход.
— Ребят, давайте мирно... Может, вам помочь чем? Я не дерзкий, я просто... — он начал шарить в карманах, чтобы отдать мелочь, но его приняли за слабака, который тянется за перочинным ножом.
Короткий удар в челюсть. Простой, без злобы, почти ритуальный. Он упал на грязный апрельский снег. Было не столько больно, сколько унизительно. Челюсть болела потом месяц.
Эдик лежал на тахте, прижимая к щеке пакет замороженного гороха, и смотрел в потолок. Мама молча ставила рядом чай с ромашкой.
В этот момент, в тишине провинциальной хрущёвки, он понял главную трагедию своей юности.
Он не мог стать «плохим». Не мог стать циничным, жестоким, наглым. Жизнь действительно закалила его, но не так, как он думал. Она не сделала из него волка. Она закалила его уязвимость. Как закаляют сталь — через огонь и воду, так она закалила его доброту, сделав её очень прочной, спрятанной глубоко внутри, как секретный код.
Снаружи была скорлупа неудачника, вечно огребающего пощёчины от реальности. Но внутри — всё то же ядро. То самое, что плакало над Есениным и отпускало гусениц на волю.
Двигатель внутреннего сгорания
В тот вечер он записал в своём потрёпанном блокноте «для идей» новую запись. Не бизнес-план, а вывод:
«Я не неудачник. Я просто двигатель, который работает на другом топливе. Во всех вокруг заливают этилированный бензин — наглость, злость, хватку. А мне нужно что-то другое. Что — я пока не знаю. Но на их горючем я глохну. Значит, будем изобретать своё».
Это было чистой воды рационализацией провала, но его хронический оптимизм снова взял верх. Челюсть заживёт. Дефолт, случившийся в том же 98-м, обнулит все накопления родителей. Впереди будут институт, шальные нулевые и новые попытки «вписаться».
Но мысль о том, что он — двигатель на другом топливе, прочно засядет в его голове. И, сам того не зная, он был абсолютно прав.
"Быть добрым — не значит быть слабым. Иногда это значит просто работать на другом горючем".
Продолжение следует...
Я не неудачник. Я коллекционер.