книга первая "Старик и Морев" глава вторая
Глава вторая. Где взять патроны
Механик Витька медленно обходит грузовик, постукивая костяшками пальцев по ржавому кузову — звук глухой, будто внутри уже прогнило насквозь.
— Башню приварю, но патроны сами ищите, — бросает он через плечо, затягиваясь самокруткой.
Старик хлопает тебя по плечу:
— Видал, пацан? Теперь у нас настоящий танк будет!
Из‑под БТРа вылезает подросток с лицом в машинном масле — он молча протягивает тебе банку тушёнки с выцарапанной звездой. Где‑то за забором раздаётся визг болгарки: кто‑то режет металл, и искры летят в сумеречное небо, рассыпаясь, как бенгальские огни.
Старик тычет пальцем в сторону полуразрушенного склада за забором — его крыша провалилась, но бетонные стены ещё держатся.
— Там, пацан, старые армейские запасы. В восьмидесятых этот склад под землю уходил — может, чего и осталось.
Механик Витька хрипит, выпуская дым из ноздрей:
— Да там только крысы да плесень. Но если рискнёте — третья комната слева, под плитой. Там люк.
За его спиной подросток с масляным лицом вдруг поднимает голову — его глаза сужаются, как у кошки, учуявшей добычу.
Ты протягиваешь дробовик старику, берёшь винтовку:
— Пойдём, ребята, посмотрим, что да как. Может, мальца отпустишь с нами, помочь патроны принести? А то старик совсем старый уже, его бы поберечь, — обращаешься ты к Витьке.
Витька прищуривается, выпуская струйку дыма из уголка рта, и вдруг резко бьёт подростка по затылку открытой ладонью.
— Ты чё, Сёмка, в подземелья рвёшься? Там же крысы размером с тебя! — хрипит он, но парнишка уже подбирает с земли гаечный ключ и суёт его за пояс.
Старик хватает Сёмку за плечо:
— Ну что, пацан, готов к приключениям? — Его глаза блестят, как у старого волка, который чует добычу.
Механик машет рукой:
— Да ладно, только чтоб к вечеру вернулся — без него станок не собрать.
Старик берёт дробовик с твоего колена привычным движением — его пальцы сжимают приклад так, будто это продолжение его руки.
— Ну что, мальчики, на охоту? — хрипит он, сплёвывая на ржавый пол.
Сёмка нервно теребит гаечный ключ за поясом. Его глаза бегают между тобой и стариком, как у пойманного зайца. Витька вдруг хватает парнишку за плечо:
— Слушай сюда, щенок: если что — беги быстрее ветра. Там не только крысы, — его пальцы оставляют чёрные отпечатки на Сёмкиной рубахе.
Пока светло, вы идёте без фонариков, крадётесь вдоль забора и проходите в проём.
Вы пригибаетесь, скользя вдоль ржавого забора, где сварные швы давно покрылись рыжими наплывами. Старик идёт первым: его гимнастёрка сливается с сумеречными тенями, а дробовик висит на ремне, готовый к мгновенному рывку.
Сёмка крадётся позади, нервно сжимая гаечный ключ. Его дыхание прерывистое, но шаги удивительно тихие для подростка. Проём в заборе — это не дверь, а место, где листы профнастила давно сорваны ветром, оставив лишь острые зубья металла. Вы пролезаете по одному, и под ногами хрустит битое стекло от старых бутылок.
Где‑то в глубине склада слышится скрежет — не крысиный, а скорее металлический, будто что‑то тяжёлое волокут по бетону.
Старик резко поднимает руку вверх с зажатым кулаком — сигнал «внимание, приготовиться к бою» понят без слов. Дробовик скользит с его плеча в руки, стволы уже нацелены в темноту склада.
Сёмка замирает, прижавшись спиной к ржавой стене. Его пальцы белеют от силы, с которой он сжимает гаечный ключ. Металлический скрежет усиливается — теперь слышно, как что‑то тяжёлое царапает бетон, оставляя за собой след, будто по полу волокут якорь.
Из‑за угла показывается тень — не крысиная, а квадратная, угловатая. На секунду вам кажется, что это просто брошенный ящик… пока он не поворачивается к вам лицом.
Тень разворачивается — и это не ящик. Это что‑то в рваном армейском бушлате, с плечами неестественно широкими, как у медведя. Лица не видно — только маска противогаза с выбитыми стёклами, за которыми мерцает что‑то жёлтое.
Оно не рычит, не бросается — просто стоит, склонив голову набок, будто слушая ваше прерывистое дыхание. Его рука — точнее, то, что когда‑то было рукой, — теперь срослось с ржавой металлической балкой, которую оно волочило за собой, как дубину.
Старик медленно опускает дробовик — он знает, что картечь не пробьёт эту шкуру. Сёмка застывает, его ключ тихо звякает о бетон.
Ты направляешь свет фонарика в лицо чудищу:
— Ты кто, воин? — тихо говоришь ты этому уроду.
Луч фонаря выхватывает из темноты маску противогаза — стеклянные глаза запотевшие, но сквозь трещины видно нечто похожее на человеческое, только растянутое, как старая резина. Чудище не рычит, не бросается — оно медленно поднимает свою металлическую «руку», будто пытаясь прикрыться от света.
Из‑под маски доносится хрип — не рычание, а скорее скрипучий шёпот, как будто ржавые петли пытаются говорить:
— К‑кто… ты?
Старик замирает, его палец на спусковом крючке дрожит — он явно не ожидал этого. Сёмка прижимается к стене, его ключ уже не звякает — он зажат так крепко, что костяшки побелели.
— Сними противогаз, поговори с нами, — требуешь ты.
Чудище медленно подносит свою металлическую клешню к маске противогаза — движение неестественное, словно суставы не гнутся, а ломаются. Противогаз со скрипом отрывается, обнажая лицо — не человеческое, но и не совсем звериное. Кожа серая, как старый цемент, растянута над костями слишком плотно, а нижняя челюсть смещена вбок, будто её когда‑то переломили и срослили неправильно.
— Г‑гарнизон… триста дв‑вадцатый… — его голос звучит так, будто ржавые пружины скрипят в пустой бочке.
Старик вдруг опускает дробовик:
— Чёрт, да это же зэк из того штрафбата… Они их в бункере хоронили заживо, когда эпидемия началась.
Сёмка за спиной хрипит:
— Он… живой?
— У меня есть идея, — говоришь ты старику. — Нужно этого монстра приручить. Может, он с нами пойдёт, поможет хотя бы один ящик дотащить до базы. Есть что‑нибудь сладкое? Дадим ему.
Старик хрипло смеётся, сплёвывая на бетонный пол:
— Сладкое? Да у него, пацан, печень уже в пыль превратилась.
Но его пальцы уже копаются в кармане гимнастёрки — и вытаскивают смятую пачку рафинада с выцветшим гербом СССР.
— Г‑гарнизон… — чудище снова скрипит, но его жёлтые глаза вдруг загораются при виде сахара. Оно тянет клешню вперёд — медленно, словно боится расплющить хрупкие кубики.
Сёмка неожиданно вытаскивает из‑за пазухи банку сгущёнки с проржавевшей крышкой — она булькает, когда он протягивает её дрожащими руками. Чудище берёт сахар и банку с неестественной осторожностью, словно боится раздавить. Потом вдруг резко кивает головой — кивок настолько человеческий, что мурашки бегут по спине.
— Хорошо, идём дальше, — решаешь ты.
Чудище медленно идёт следом за вами, его металлическая клешня скребёт по бетону, оставляя глубокие царапины. Оно несёт банку сгущёнки как святыню, прижимая её к груди, где когда‑то, возможно, билось сердце.
Старик идёт первым, его дробовик теперь висит на ремне — он больше не целится в монстра, но пальцы всё ещё лежат на спусковом крючке. Сёмка крадётся рядом с вами, его гаечный ключ дрожит в руке, но он уже не сжимает его так отчаянно. Впереди — третья комната слева, где, по словам Вити, должен быть люк. Пол усыпан осколками бетона и ржавыми болтами, которые скрипят под сапогами.
Старик приседает на корточки, его костлявые пальцы с трудом подцепляют ржавое кольцо люка. Металл скрипит, как старый гроб, когда крышка с усилием отрывается от бетона.
Внутри — не просто темнота, а густая чернота, словно пространство там сжалось в плотную массу. Луч фонаря пробивает её.