Уточки, ужимочки, булочки.
Ария московского.
Московский тёмным нефильтрованным шагом шёл по Тверской. По самой бровке. Провожал взглядом. Встречал. Нырял. Шнырял. Скользил. Просто глядел. Гладил. Снова глазел. Опять поглаживал. В упор разглядывал. Сверлил, снимал фаску и всё остальное. Стальные нервы. Сегодня он нагл и смел. Почти ушл. Она ушла. Тоже была у́шла. Но он ей покажет. Как он смотрит. Как он буровит. Плавит. Он знатный сталевар. Наша сила в плавках! Прожигает встречных насквозь. Дотла. Догола. О, нет-нет, эту не надо. А вот рядом. Рядом, да.
*
Ъ....!
*
Споткнулся о бордюр. Или поребрик. Тёмные тактические, поляризованные, оранжевый фильтр. Прямо с носа, под ногу, прыгнули, хрустнули. Хорошо, что не упал. Тренированные ноги не дали рухнуть. В глазах. И буквально. Поднимать не стал. Как будто так и надо. Да и на кого тут смотреть? Да и Тверская почти закончилась. Да и в номере ждут. Пиво. И запасные очки. Серый фильтр тоже хорошо.
***
Эрнест любил коров.
Это было его призвание, вообще-то, он любил и мелкий рогатый скот, но коровы вызывали в нем несравнимо более глубокие чувства.
Он любовался ими, эти плавные тяжелые обводы, как у испанских каравелл, этот мягкий велюр складок шкуры на шее, этот кудрявый завиток на широком лбу, эти налитые соком жизни чресла, это роскошное вместилище лактозы и глаза.
Ах, какие у коров глаза!
Человеческие!
И вот теперь эти человеческие глаза устало с тоской смотрели в пол стайки, где среди соломы и навоза поблескивали россыпи бисера, незамеченные пока поросенком по уши засунувшим морду в ведро с коровьим пойлом.
Эрнест погладил коровий бок и прижался щекой к теплой шее.
- Намаялась сегодня Санса, - сказал, обращаясь к зоотехнику Люське.
- Грубая была вязка, - согласился из-за спины женский голос, - в конец замучил Инквизитор нашу бедную Сансару.
Повернулся и медленно оглядел Люську, начиная с резиновых сапог и заканчивая кокетливым платочком, туго завязанным в узел на темени женщины.
Потом перевел взгляд в угол хлева, где огромный бык, прислонившись задом к стойлу, устало курил (зачеркнуто) устало пережевывал жвачку, отрыгнутую из второго желудка.
- Люся, я тебя снова спрашиваю - зачем Инквизитора то привела? Неужели Диора нельзя было поставить в станок, ну, или хотя бы Донатыча?
- Ильич, так ведь Донатыч старенький уже, а Диор бестолковый, Вы бы еще Щелкунчика предложили.
- Глядь! - выругался Эрнест, - а ставить к первотелке такого бугая, как Инквизитор, это верное решение? Люся, ты же институты кончала! И Сансару не подготовили, ни массировали, ни зонд не поставили. Сколько раз убеждался - хочешь сделать все хорошо, делай все сам!
Люська зарделась и застегнула пуговку на груди, незаметно расстегнув две на животе.
Эрнест вздохнул, достал из кармана смятый пластиковый стаканчик, хрустя расправил и показал глазами на зеленый портфель.
*
В бездонном, цвета зацветшего болота стекла, чреве благородно плеснулась нольсемь синглтона-двенадцать.
На голубого картона коробке золотом было писано Luscious nectar. "Люсциоус нектар", - прочёл вслух и на секунду задумался. Ассоциативные фоноряды выстраивались моментально. "И здесь без Люськи не обошлось", - мелькнула шальная ассоциативная мавазо, - "и как убедительно выглядят её акценты."
***
Ну, а суахили - весна...