Лидия Николаевна аккуратно проклеивала клейстером корешок старого справочника, когда телефон на столе взорвался бодрой, совершенно неуместной здесь мелодией. В тишине читального зала это прозвучало как святотатство.
– Лидия Николаевна? Это Соловьева из профкома, – голос в трубке был таким громким, что, казалось, от него полетят пылинки со стеллажей. – Поздравляю! Мы тут посовещались и решили – за верность профессии выделяем вам горящую путевку. «Сосны», полный пансион. Выезд в субботу.
Лидия Николаевна отодвинула трубку от уха и посмотрела на заляпанные клеем пальцы. – В субботу? Но у меня инвентаризация отдела краеведения. И фикус полить не кому...
– Ой, бросьте вы свои фикусы! – Соловьева явно была в приподнятом настроении. – Там воздух, процедуры, мужчины, вообще-то. Глядишь, и цвет лица смените с библиотечного на человеческий.
– Но может все-таки не я? – попыталась отказаться она.
– Всё, Лидия Николаевна, не спорьте. Путевка в бухгалтерии, жду шоколадку! Вам в ваши шестьдесят четыре вредно в четырех стенах киснуть, — Соловьева хохотнула так, что Лидия невольно поморщилась.
В трубке пошли короткие гудки. Лидия Николаевна медленно опустила руку. – Мужчины, – пробормотала она, глядя на портрет Тургенева на стене. – Слышал, Иван Сергеевич? Цвет лица мне менять пора. Будто я старый фасад, который надо подкрасить перед сносом.
---
Дома она долго сидела перед раскрытым чемоданом, разговаривая сама с собой – привычка, которая появилась незаметно, как и седина.
– Так, аспирин – на дно. Кардиган – сверху, а то в этих санаториях всегда дует из всех щелей. И зачем я только согласилась? Буду там три недели слушать, как у Марьи Иванны давление скачет...
Она бережно уложила на стопку белья книгу в мягком переплете. Обложка была потертой, уголки загнуты. Эту книгу она читала уже раз двадцать, но всегда надеялась на другой финал.
– Вот и вся твоя жизнь, Лидочка, – сказала она своему отражению в зеркале шкафа. – Чемодан с лекарствами и роман с несчастливым концом. Зато стабильно. Зато не больно.
---
Санаторий «Сосны» встретил Лидию Николаевну очередью в регистратуру и запахом подгоревшей манной каши. Она стояла в хвосте, прижимая к себе сумочку, и чувствовала себя первоклассницей, которую родители забыли забрать из продленки.
– Женщина, ну что вы застыли? Проходите, подавайте паспорт, – прикрикнула на неё полная администраторша с начесом из восьмидесятых.
– Извините, я просто... – Лидия Николаевна засуетилась, пытаясь выудить документ из недр сумки.
– Все вы «просто», а у меня обед через пять минут, – буркнула та, шлепая печатью по путевке. – Пятый корпус, второй этаж. Лифт не работает, так что ножками.
Лидия тащила чемодан по лестнице, делая остановку на каждом пролете. Сердце колотилось где–то в горле. – Вот тебе и отдых, Лидочка, – шептала она, вытирая пот со лба. – В следующий раз сиди дома и поливай фикусы, там хотя бы ступеньки не кусаются.
---
На следующее утро её отправили на ингаляции. Возле кабинета на узкой кушетке уже сидел какой–то мужчина. Он выглядел как воплощение вселенского недовольства: старый спортивный костюм с вытянутыми коленками, сердито сдвинутые брови и манера громко вздыхать на весь коридор.
– Вы за кем будете? – спросила Лидия, осторожно присаживаясь на край кушетки.
– Я по времени! – рявкнул он, не оборачиваясь. – Девять пятнадцать. А сейчас уже девятнадцать минут! Безобразие, а не медицина. Я за что налоги сорок лет платил? Чтобы под дверью куковать?
Лидия Николаевна невольно улыбнулась. Этот ворчливый тон был таким знакомым, таким домашним в своей нелепости. – Знаете, в библиотеке тоже всегда так: придут за пять минут до закрытия и требуют редкий фолиант. А потом возмущаются, что свет выключают.
Мужчина резко повернул голову. Он хотел было что–то съязвить, но вдруг замер. Его колючий взгляд наткнулся на её лицо, и выражение вечного раздражения медленно сползло, обнажая растерянность.
– Лида? – голос его дрогнул, став из баса тонким и каким–то мальчишеским. – Лидка? Вожатая из шестого отряда?
Лидия Николаевна почувствовала, как по спине пробежал холод. Она медленно сняла очки, словно они мешали ей видеть не этого пожилого человека, а того, кто прятался за его чертами.
– Сережа? – не веря глазам, сказала она. – Парамонов?
Он нескладно дернулся, пытаясь подняться, выронил пакет с тапочками. Из пакета выпало яблоко и покатилось по линолеуму прямо к ногам Лидии.
– Вот это номер... – Сережа потер лысину, глядя на неё совершенно ошалевшими глазами. — Сорок пять лет, Лид. Или сорок шесть? Я же тебе тогда из армии писал... А ты не ответила.
– Писал? – Лидия подняла яблоко. Руки её мелко дрожали. – Я не получала писем, Сереж.
– Как?
– Я ведь тоже писала, – Лидия Николаевна вдруг заговорила быстро, глотая слова. – На тот адрес в часть, который ты на обрывке газеты оставил. А мама приносила мне конверты обратно – нераспечатанные, со штампом «адресат выбыл». Говорила: «Видишь, Лидочка, поматросил твой герой и забыл… забыл новый адрес части прислать». А я, дура, верила. Она меня убедила, что ты забыл меня и уже женился.
– Женился? – он усмехнулся и сел обратно, тяжело дыша. – Ну да, через пять лет женился. А до этого три года почтовый ящик караулил. Выходит, твоя мама...
– Выходит, мама, – Лидия опустила глаза на яблоко в своих руках. – Она всегда знала, как для меня лучше. Стерильно, Сережа. Чтобы ни одного микроба, ни одной лишней эмоции.
---
Они вышли из корпуса и побрели по сосновой аллее. Воздух был такой густой, что его, казалось, можно было мазать на хлеб вместо масла. Сережа шел медленно, тяжело опираясь на трость, которую он в коридоре стыдливо прятал за спину.
– Ты не смотри, что я так... ковыляю, – он виновато покосился на Лидию. – Это всё колено, старая травма. Еще с тех времен, когда я в футбол за сборную лагеря играл. Помнишь, как я забил гол «кипарисам»?
Лидия Николаевна улыбнулась. – Помню. Ты тогда так гордился, что три дня со мной не разговаривал – ждал, пока я сама за автографом приду.
– Дурак был, – вздохнул Сергей. – А сейчас вот... гипертония, одышка и диета номер пять. У меня, Лида, жизнь по расписанию: утром таблетка от давления, днем – для памяти, вечером – чтобы не проснуться посреди ночи от того, что всё болит. А у тебя как? Замужем?
Они присели на скамейку, подальше от шумной танцплощадки, где уже начинала хрипеть музыка «для тех, кому за».
– В книжной пыли, Сережа. Там тихо. Книги, они ведь не предают и не уходят «за хлебом», чтобы не вернуться, как мой Вадим. Они всегда на своих полках.
– Это ты про своего Вадима? – Сергей посмотрел на её профиль.
– Не надо про него, – Лидия резко поправила воротничок кардигана. – Его для меня нет уже двадцать лет. Есть работа, фикус и вечерние новости. Знаешь, я даже шторы в спальне сменила на такие плотные, чтобы солнце утром не мешало. Привыкла к полумраку.
– А я вот не привык, – Сергей вдруг потянулся и накрыл её руку своей – широкой, теплой и немного шершавой. – Я всю жизнь этот полумрак ненавижу. Жена, покойница, всегда ворчала: «Сережа, выключи свет, экономь». А я не могу. Мне кажется, если лампочка горит, то и жизнь светлее.
Лидия Николаевна хотела убрать руку – так было бы правильно, так было бы по–библиотечному логично. Но ладонь Сергея грела её озябшие пальцы, и это тепло было единственным настоящим событием за последние годы.
– Ты как приехал сюда, Сереж? – тихо спросила она.
– Да вот, Катерина путевку всучила. Сказала: «Папа, ты совсем закис в своих чертежах, съезди, хоть с людьми поговоришь». А я сопротивлялся. Кричал, что у меня рассада на подоконнике и кот некормленый. А теперь думаю – хорошо, что приехал.
Он замолчал, глядя на то, как солнце медленно проваливается за верхушки сосен.
– Лид, а помнишь, как мы в лагере через забор лазили за малиной? Тебя еще тогда крапива исхлестала, а я тебе подорожник прикладывал.
– Помню, – Лидия Николаевна почувствовала, как к горлу подступил комок. – Ты тогда сказал, что подорожник – это «волшебная сила».
– Сила–то волшебная, – Сергей грустно усмехнулся. – Только жалко, что от разбитого сердца подорожники в лесу не растут. Или растут, а мы просто искать их разучились?
---
На следующее утро в столовой Лидия Николаевна чувствовала себя так, словно совершила преступление. Она заняла место за своим четвертым столиком, но взгляд то и дело соскальзывал в сторону окна, где обычно сидели «сердечники».
Сергей появился с опозданием. Он шел по залу, гремя своей тростью, и вид у него был крайне решительный.
– Маргарита Павловна, вы меня простите, но я сегодня дезертирую, – громко объявил он своей соседке по столу, сухопарой даме в жемчугах. – Перебираюсь к литературоведам.
Он бесцеремонно придвинул стул к столу Лидии и водрузил на него свою тарелку с серой манной кашей.
– Ты что творишь, Сережа? – прошептала Лидия, вжимая голову в плечи. – Здесь же закрепленные места. Диетсестра увидит – скандал будет.
– Пусть видит, – Сергей бодро вонзил ложку в кашу. – В моем возрасте скандал – это единственное, что бодрит не хуже кофеина. Лид, ты видела объявление? Сегодня вечером «Вечер ностальгии». Танцы.
Лидия Николаевна поперхнулась чаем. – Какие танцы, Господи... Я последний раз танцевала на выпускном у Любы, и то это было похоже на перемещение мебели по комнате.
– А мы не будем перемещать мебель, – он подмигнул ей, и в этом жесте вдруг проглянул тот самый дерзкий мальчишка из «Орленка». – Мы будем позориться. Вместе. Это сближает.
---
Вечером в фойе пахло старым паркетом и дешевым одеколоном. Лидия Николаевна трижды подходила к зеркалу и трижды снимала свою любимую брошку в виде веточки рябины – казалось слишком вызывающим. Потом она всё же приколола её, но стыдливо прикрыла краем серой шали, словно прятала от мира маленькое, недозволенное признание в том, что она еще жива.
Музыка гремела так, что вибрировали стекла. Посреди зала кружились пары. Лидия стояла у стены, чувствуя себя лишней на этом празднике жизни, пока из толпы не вынырнул Сергей. Он был в отглаженной рубашке, которая едва сходилась на животе, и с аккуратно зачесанной лысиной.
– Лидия Николаевна, разрешите? – он официально поклонился, игнорируя свою трость, прислоненную к колонне.
– Сережа, колено... – попыталась она возразить, но он уже мягко взял её за талию.
Заиграла какая–то старая, тягучая мелодия. Сергей вел на удивление мягко. Лидия сначала двигалась на негнущихся ногах, ожидая, что вот–вот кто–то засмеется или сделает замечание, но потом вдруг поняла: никому нет дела. Здесь все были такими же – со своими коленями, давлением и прошлым в мягком переплете.
– Ты пахнешь как тогда, – шепнул Сергей ей в самое ухо, перекрывая хрип динамиков. – Лесом и немного дождем.
– Это духи «Ландыш», – ответила она, чувствуя, как щеки предательски заливает краска. – Им сто лет уже.
– Хорошим вещам время только на пользу.
Он прижал её чуть ближе, и Лидия вдруг почувствовала, как он тяжело, со свистом выдохнул. Сергей на секунду запнулся, рука на её талии дрогнула и судорожно сжала ткань кардигана.
– Сережа? Тебе плохо? – она испуганно заглянула ему в лицо. В неверном свете диско–шара он казался серым, на лбу выступила крупная испарина.
– Ерунда, Лид... – он с трудом сглотнул, пытаясь выпрямиться. – Мотор барахлит, зажигание сбоит. Сейчас дотанцуем, и я присяду. Не прерывай музыку, так хорошо стоим...
Они замерли, просто покачиваясь в такт затихающей мелодии, и Лидия чувствовала, как под её ладонью суматошно и неритмично бьется его сердце – совсем не так, как должно биться у человека, который просто пригласил даму на танец. Сергей осторожно отстранился, всё еще придерживая её за локоть, словно боялся, что если отпустит, то равновесие исчезнет у них обоих.
Сергей вздохнул и, отвел взгляд в сторону, где у колонны стояла его забытая трость. – Лид, я ведь поэтому и уезжаю завтра. Катя за мной приедет с утра, прямо к воротам...
Лидия Николаевна замерла, и музыка для неё мгновенно стихла. – Уезжаешь? Но ведь еще неделя...
– Сердце, Лид. Врачи говорят – надо в стационар, подлечиться. Перестарался я, видно, с прогулками, – он попытался улыбнуться, но улыбка вышла виноватой. – Ты вот что... Дай мне свой номер. Только настоящий, не библиотечный.
Лидия замялась. Её мир, такой привычный и тихий, сейчас стоял на краю обрыва. Один звонок – и всё, шторы в спальне больше не спасут от утреннего солнца.
– Запиши, – сказала она, доставая из сумочки клочок бумаги. – Только не теряй. Подорожников в моем возрасте уже не напасешься.
– Не потеряю, – Сергей бережно спрятал записку в нагрудный карман, прямо над сердцем. – Я тридцать лет ждал этого абонента. Теперь не отключусь.
---
Утро выдалось серым и сырым, как старое байковое одеяло. Катя, дочка Сергея, приехала на маленькой красной машине, которая смотрелась возле облупившихся ворот санатория как экзотический жук.
Сергей стоял у машины, неловко втискивая свой чемодан в крошечный багажник. Лидия Николаевна вышла проводить его в своем неизменном сером кардигане, зябко кутаясь в шаль.
– Пап, ну долго ты еще? – Катя нетерпеливо посигналила. – Нам еще в клинику заезжать, там очередь.
– Сейчас, сейчас... – проворчал Сергей и обернулся к Лидии.
Они стояли напротив друг друга, и между ними была вся эта нелепая, долгая жизнь – с её мамой, которая прятала письма, с мужем, уходящими за хлебом, и с библиотечными полками, на которых годами копилась пыль.
– Ты это... – Сергей замялся, потирая грудь там, где в кармане лежала бумажка с номером. – Шторы–то открой, Лид. Зря ты в темноте сидишь. Там, за окном, конечно, не всегда май месяц, но хоть видно, куда идешь.
Лидия Николаевна посмотрела на его бледное, осунувшееся лицо. Ей вдруг стало до боли жалко этого ворчливого, больного, но такого родного человека.
– Я открою, Сережа. И фикус переставлю, ему света мало.
– Вот и молодец. Я позвоню, как только из стационара выберусь. Ты только трубку бери, ладно? Не делай вид, что тебя дома нет.
– Буду брать, – она слабо улыбнулась. – Куда я теперь денусь?
Машина взревела и медленно покатилась к выезду. Сергей махал рукой в окно, пока красное пятно автомобиля не скрылось за поворотом. Лидия Николаевна еще долго стояла у ворот, вдыхая запах мокрой хвои.
Она вернулась в корпус, поднялась в свой номер и, не раздумывая, подошла к окну. Резким движением она раздвинула тяжелые, пыльные портьеры. В комнату ворвался тусклый, но настоящий дневной свет. Лидия Николаевна посмотрела на свои руки – на них не было муки или бриллиантов, на них были только мелкие морщинки и пятнышко от старого клейстера.
– Ну вот и всё, Лидочка, – тихо сказала она своему отражению. – Пора менять цвет лица. Кажется, Соловьева была права.
Она взяла свою книгу в мягком переплете, ту самую, которую читала двадцать раз, и решительно положила её на самое дно чемодана. Хватит перечитывать старые финалы. Пора было учиться писать свои – пусть корявым почерком и с одышкой, зато по–настоящему.
КОНЕЦ
Встреча с героями этого рассказа здесь 👇
Спасибо, что дочитали до конца!
Буду рада вашим лайкам 👍, комментариям ✍️ и размышлениям.
Рекомендую рассказы и ПОДБОРКИ: