Не родись красивой 225
Кондрат с раннего утра уходил на службу, возвращался поздно, усталый, голодный, но всякий раз первым делом шёл к Лёле, интересовался самочувствием.
Лёлька в эти дни особенно изменилась. В ней появилась какая-то тихая, глубокая женская серьёзность. Она уже не смеялась так звонко и беззаботно, как прежде, а будто всё время прислушивалась к себе, к ребёнку, к тому таинственному и великому, что неотвратимо приближалось.
В начале декабря Лёля родила девочку.
Роды были тяжёлые, и весь дом несколько суток жил в таком напряжении, что даже говорить старались тише. Кондрат ходил тенью. Лицо у него осунулось, глаза потемнели, и только когда ему сказали, что и мать, и ребёнок в безопасности, он будто заново вдохнул.
Девочку назвали Машей.
Имя это сразу прижилось. Маленькая Маша была крошечной, тёплой, беспомощной, с тоненьким голоском и сморщенным личиком, которое с каждым днём всё больше светлело и хорошело. Лёлька, измученная, бледная, но счастливая, не могла на неё наглядеться. В глазах у неё теперь жила та особая мягкость, какую даёт только материнство.
Ей дали отпуск по случаю рождения: 8 недель до родов и 8 недель - после, и она оставалась дома. Для неё это было и счастье, и испытание сразу. Дни тянулись в бесконечных кормлениях, пелёнках, тревогах, коротком сне, детском плаче и внезапных приступах нежности, от которых слёзы сами подступали к глазам. Маша требовала всего её времени, всего внимания, всей её души. Но Лёля не жаловалась. Напротив, будто вся расцвела в этой новой, тихой, женской доле.
Полька нянчилась с малышкой с такой охотой, будто это была её собственная радость. Она брала Машу на руки, укачивала, стирала пелёнки, грела воду, следила за Петей, чтобы тот сильно не шумел. Дом стал теснее, хлопотнее, но и теплее. Теперь в нём было двое детей, и от этого всё вокруг наполнялось особым, живым смыслом.
По воскресеньям Полина встречалась с Митькой.
Эти встречи стали для неё чем-то тайным, дорогим, почти необходимым. Всю неделю она жила делами, школой, домом, детьми, а в воскресенье сердце у неё с самого утра уже билось иначе. Они встречались ненадолго, потому что у Митьки по-прежнему была своя жизнь, казённая, стеснённая правилами, а у неё — своя. Но даже эти короткие часы значили для обоих очень много.
Полина рассказывала ему о Маше, о том, как Лёля теперь почти не отходит от люльки, как Петя важно ходит по дому и называет себя старшим братом. Митька слушал внимательно. Ему нравилось слышать про этот дом, где всё было живым, тёплым, родным. Нравилось знать, что Полина теперь там, среди своих, и что в её жизни есть место и для него.
А она, глядя на него в эти зимние воскресенья, всё яснее понимала, как крепнет в её душе то чувство, которое уже нельзя было назвать одной только привязанностью или жалостью. Оно стало глубже, тише и серьёзнее. И у Митьки тоже менялся взгляд, когда он смотрел на неё. В нём уже не было прежней одной только подростковой благодарности. Там рождалось что-то взрослое, настороженное и сильное — то, что не говорит о себе громко, но живёт всё крепче с каждой новой встречей.
**
Год пролетел незаметно. Так быстро, что когда за столом в декабрьский день, собрались за столом отмечать первый день рождения Маши, было даже удивительно, как стремительно похудел календарь. Подросли не только дети, но и Полина заметно повзрослела.
Она чувствовала в себе перемену. Мысли о будущем всё чаще и чаще посещали её, не давали покоя. Она перебирала в голове разные пути, словно примеряла их на себя и никак не могла решить, какой из них выбрать. Ее всё чаще посещали мысли уйти из школы. Лёля была против и не раз говорила Полине, что голова у неё светлая, память хорошая, учёба даётся легко, а значит, бросать не следует.
— Тебе учиться надо, Поля, — убеждала Лёля. — Пока есть возможность, учись. Тем более осталось совсем немного. Перед тобой откроются двери институтов. Разве могла когда нибудь маманя помыслить, что ее дочка будет учиться в ВУЗе? А ты будешь. Представляешь?
Полина слушала, кивала, но в душе у неё всё было неспокойно. Она и сама понимала, что Лёля права. Она чувствовала особенное удовольствие от правильно решённых задач, от ясности, которая приходила в голову вместе со знанием. Но рядом с этим жило и другое чувство — упрямое, неловкое, тяжёлое.
Полина считала себя уже достаточно взрослой, чтобы сидеть на шее у брата. Конечно, ни Кондрат, ни Лёля ни единым словом, ни единым взглядом никогда не говорили, будто она им в тягость. Напротив, относились к ней тепло, искренне, по-семейному.
Полина это знала, но замечала и другое. Видела, как тесно стало в комнате. Кондрат с Лёлей, маленькая Маша, Петя, теперь ещё Екатерина Ивановна, которой пришлось перебраться в Никольск, потому что Лёля вышла на работу.
Комната жила в движении. Постоянно сохли детские вещи, стояла детская ванночка, в углу аккуратно лежали книги и школьные тетради, на кровати дремала Маша, за занавеской шуршала Екатерина Ивановна, Петя возился с игрушками, а Лёля, несмотря на усталость, старалась всё успеть: и детей обиходить, и обед сварить, и бельё перестирать, и за всеми доглядеть. Полина смотрела на всё это и чувствовала, как внутри у неё нарастает тихий стыд. Ей становилось неловко оттого, что она ест вместе со всеми, живёт, а своих денег не приносит.
Особенно остро это чувство приходило вечерами. Когда Кондрат, усталый после службы, молча садился за стол. Когда Лёля, едва уложив Машу, бралась за домашние дела.
Лёля, несмотря на все заботы, оставалась лёгкой, живой, ладной. В её движениях была привычка к работе, а в словах — уверенность. Лёля работала, зарабатывала, была нужна и дома, и в школе. И Полине очень хотелось когда-нибудь стать такой же — человеком дела, с собственным заработком, с правом стоять на ногах крепко и прямо.
Точку в смятении сестры поставил Кондрат. Когда Лёля ему рассказала о раздумьях Полины, тот посмотрел на девчонку и строго произнес: "Выкинь дурь из головы. Приехала учиться - учись. Об остальном не думай. С голоду не помрём".
**
Зима пролетела в хлопотах так быстро, что никто и не заметил, как от длинных тёмных вечеров, от детского плача, от печного жара, от стирки, уроков, яслей, дров, молока, пелёнок и тетрадей осталась только память о непрерывном движении.
А потом пришла весна.
Дружная, тёплая, дурманящая. Снег сошёл быстро, почти разом, будто и не хотел задерживаться. Дороги раскисли, воздух наполнился влажным, сладким запахом земли, талой воды, прошлогодней листвы и чего-то нового, ещё не видимого глазу, но уже живого.
В один из таких тёплых дней Полина с Митькой шли по городской улице и строили планы.
Шли не спеша, рядом, и обоим казалось, что впереди у них раскрывается что-то большое, ещё неясное, но доброе. Полина говорила быстро, оживлённо, с той молодой горячностью, с какой человек рассказывает не просто о будущем, а о том, что уже почти видит перед собой.
— Как только начнутся летние каникулы, я поеду домой, — говорила она. — И Петю с собой возьму. Пусть побудет в деревне. Там ему хорошо. Бегать будет на воле. Маманя с тятей порадуются.
Митька слушал её внимательно и кивал. Всё, о чём она говорила, было для него почти своим. Ему нравилось, как Полина рассказывает — с любовью, с участием, с теплотой.
Сам Митя говорил сдержанно, но в каждом слове слышалось, как давно он это носил в себе.
— А я летом хочу на завод устроиться, — сказал он. — Хоть кем. Лишь бы взяли.
Полина сразу повернулась к нему всем лицом.
— И возьмут.
— Может, и возьмут, — ответил он. — Я на всё согласен. Свои деньги будут.
И тут в голосе его зазвучало особое чувство - упрямая жажда встать на ноги.
— Пусть мало, — говорил он, — а я и копейкам рад буду.
Полина слушала и чувствовала, как сердце её делается мягче и теплее. Она смотрела на него и видела уже не только того Митьку, которого когда-то жалела всей душой, а человека, который сам хочет выстроить свою жизнь.
Весна шла рядом с ними по улице — в лужах, в солнечном воздухе, в дрожащих молодых листьях на деревьях, в самом том ощущении, что всё впереди. И пока они шли и говорили, их мечты уже переставали быть пустыми разговорами. Они становились планами. Жизнью, которая, может быть, ещё не скоро, но обязательно начнёт складываться так, как каждому из них хотелось всей душой.
Продолжение.