Фараон Хатшепсут умерла, и её пасынок Тутмос² стал правителем.
Он ждал этого мгновения двадцать лет — двадцать лет его имя вырезали на стенах храмов вторым, после неё. Его статуи ставили позади её колоссов, на военных советах военачальники смотрели не на него, а на ту, кто носила мужскую набедренную повязку и фальшивую бороду бога Осириса³.
Теперь она лежала в своей гробнице, укрытая льняными пеленами, пропитанными священными маслами, а он стоял на рассвете перед пилоном Карнакского храма⁴. Тутмос III, теперь единственный и законный Правитель Обеих Земель, стоял перед массивной стеной, на которой свет факелов выхватывал ряды иероглифов.
Его пальцы, огрубевшие от рукоятей мечей и поводьев колесниц, медленно скользили по холодному камню. Он не просто читал — он осязал историю. Под его ладонью пульсировала чужая, не дававшая ему покоя слава. Здесь, в священном покое храма, каждый знак взывал к небу, прославляя Маат-Ка-Ра¹² — ту, что долгие двадцать лет носила на лбу священный урей, отодвинув его, законного наследника, в тень дворцовых колонн.
Тутмос поднял голову. Свет играл на его мускулистых плечах. Его взгляд, острый и пронзительный, был устремлён ввысь, к капителям колонн, уходящим к небу. В нём не было ярости — лишь холодная решимость зодчего, обнаружившего гниль в фундаменте великого здания.
— Слово, высеченное в камне, живёт вечно, — не оборачиваясь, произнёс Тутмос. Его голос, привыкший перекрывать грохот битвы, здесь звучал приглушённо, но властно. — Так учили нас писцы «Дома жизни»⁵. Если имя произносится — человек жив. Если имя сияет на стенах храмов — дух его питается жертвами и молитвами.
За его спиной замер старый визирь Рехмир⁶.
— Мой государь, — тихо ответил Рехмир. — Имя Хатшепсут повсюду. Она вплела себя в историю Египта так искусно, что кажется: вырвать её можно только вместе с камнем.
Тутмос резко повернулся. Его рука замерла на уровне картуша с именем мачехи. На мгновение он стал похож на застывшую статую, в которой грация льва сочетается с религиозной одержимостью жреца. Золотое ожерелье-усех тускло блеснуло в свете масляного светильника.
— Значит, мы будем крушить камень, — произнёс фараон. — Я видел, как рушатся крепости в земле Ретену⁷. Я видел, как огонь поглощает целые города, если их перестают защищать. Мы станем огнём для её памяти. Я хочу, чтобы завтра же каменотесы вошли в храмы. Пусть зубила говорят там, где раньше шептали молитвы. Сотрите её лицо. Стёшите её картуши. Сбейте её изображения со стен заупокойных храмов в Дейр-эль-Бахри⁸. Там, где была женщина, посмевшая назвать себя сыном Амона, должен остаться лишь гладкий камень. Или моё имя.
Он снова коснулся стены, словно благословляя начало этого великого разрушения. Для него это не было местью в земном понимании — это была ритуальная казнь памяти, восстановление Маат⁹, того древнего порядка, который Хатшепсут нарушила своим «женским» правлением. Он чувствовал, как сила камня перетекает в его пальцы. В этом жесте был символ: фараон не просто отдавал приказ — он перекраивал мироздание под свою волю.
Однако Рехмир медлил. Визирь, видевший смену эпох и знавший секреты, сокрытые в глубинах дворца «Обитель Радости», не спешил уходить.
— Повеление будет исполнено, Повелитель Силы, — сказал старик, и его голос дрогнул, как пламя на сквозняке. — Но камень — лишь половина правды. Память живёт не только в известняке, но и в крови.
Тутмос сурово посмотрел на визиря.
— О чём ты говоришь? Кровь её отца — это и моя кровь. Мой отец Тутмос II был великим царём. Кровь Хатшепсут не оставила продолжения, которое могло бы угрожать престолу. Её дочь, принцесса Неферура¹⁰, исчезла ещё до того, как я взял в руки первый щит. Все знают — она ушла к предкам в чертоги Осириса двенадцать лет назад.
Рехмир подошёл ближе. Его лицо, изборождённое морщинами, как русло пересохшего Нила, оказалось в круге света.
— Жрецы пишут то, что приказывает правящая рука, мой фараон. Неферуру похоронили в речах, но не в земле. Пока вы ковали славу Египта на северных границах, жрецы, верные «Великой Правительнице», сотворили тайну, которая страшнее любого восстания.
Тутмос замер. Он чувствовал, как мириады иероглифов на стенах смотрят на него — тысячи глаз из прошлого, ждущих его ошибки.
— Говори, — коротко бросил он.
— Она жива, государь. Принцесса Неферура, плоть от плоти Хатшепсут, та, кого твоя мачеха готовила себе в преемницы, скрыта в одном из малых храмов на юге. Она не просто жива — она достигла расцвета. И в её жилах течёт кровь бога Амона, чистая, не разбавленная наложницами, кровь, которую жрецы старой школы почитают выше, чем вашу воинскую славу. Она — живое напоминание о правлении матери. Пока она дышит, трон под вами — лишь одолжение богов, которое может быть отозвано.
Тутмос III медленно убрал руку со стены. Место, которого он касался, казалось теперь обожжённым. Интрига, которую он считал погребённой под тяжестью лет и победных маршей, вдруг обернулась против него. Если дочь Хатшепсут жива, значит, стирание имён с камня — лишь пустая трата времени. Дух мачехи будет жить в её дочери, в каждом её жесте, в её праве на власть.
Фараон посмотрел на свои руки — руки, созданные для того, чтобы созидать империю и карать врагов. Он снова взглянул на иероглифы, которые только что приказал уничтожить. Перед его внутренним взором возник образ мачехи, гордо восседающей на троне, и рядом с ней — маленькая девочка, Неферура, которую он когда-то знал как сестру.
Он осознал, что стоит перед тяжёлым выбором. Камень можно стесать, но как поступить с живым воплощением той, чью память ты поклялся истребить?
Тутмос медленно повернулся к Рехмиру. В его глазах отразилось холодное пламя факела, превращая их в два золотых диска, лишённых милосердия.
— Ты говоришь, она — корень, который остался в земле после того, как срубили дерево? — тихо спросил он. — Я хочу стереть её имена со всех храмов и из памяти народа. Я хочу, чтобы само упоминание о её правлении исчезло, как мираж в пустыне.
Он сделал шаг к визирю, и тень фараона накрыла старика, словно крылья сокола.
— Но если корень жив — дерево вырастет снова. Рехмир, ответь мне как верный слуга: разве я могу, имея право на Маат, оставить в живых дочь самой Хатшепсут?
Слова повисли в воздухе, смешиваясь с пылью веков. Тайна была раскрыта, но за ней открылась бездна, в которую Тутмосу предстояло шагнуть. Ответ визиря и судьба последней наследницы Хатшепсут скрывались в тени следующей ночи…
Алексей Андров. 1-я часть рассказа «Дочь фараона»
¹ Хатшепсут (ок. 1507–1458 гг. до н.э.) – женщина-фараон XVIII династии. Дочь Тутмоса I, Великая супруга Тутмоса II. После смерти мужа стала регентом при малолетнем пасынке Тутмосе III, затем провозгласила себя фараоном.
² Тутмос III – фараон XVIII династии (ок. 1481–1425 гг. до н.э.), пасынок и соправитель Хатшепсут. После её смерти правил единолично около 30 лет, совершил множество военных походов, значительно расширив границы Египта.
³ Осирис – бог возрождения, царь загробного мира. Каждый умерший фараон отождествлялся с Осирисом, а живой – с его сыном Хором.
⁴ Карнакский храм – крупнейший храмовый комплекс Древнего Египта, расположенный в Фивах. Главный культовый центр бога Амона в эпоху Нового царства.
⁵ «Дом жизни» – храмовое учреждение в Древнем Египте, где писцы переписывали священные тексты, хранили свитки и обучали жрецов. Считалось местом, где знание соприкасается с божественным откровением.
⁶ Рехмир – историческая фигура, великий визирь при Тутмосе III (назначен после смерти Хатшепсут). Оставил подробное описание обязанностей визиря на стенах своей гробницы.
⁷ Ретену – древнеегипетское название региона Сирии и Палестины, куда Тутмос III совершал свои знаменитые военные походы.
⁸ Дейр-эль-Бахри – заупокойный храм Хатшепсут на западном берегу Нила, напротив Фив. Один из шедевров древнеегипетской архитектуры.
⁹ Маат – в египетской мифологии богиня истины, справедливости и мирового порядка. Фараон считался хранителем Маат на земле.
¹⁰ Неферура – единственная дочь Хатшепсут и Тутмоса II, носившая титул «Супруга бога Амона».