В жизни Макара Трофимовича давно наступила полная тишина. Конечно, он помнил, как звенят комары, кричат побудку местные петухи, как звучит гармонь. Его гармонь, которая радовала всю деревню. Сколько же лет прошло с тех пор?
Он уже путался и не особо вспоминал про свои дни рождения. А уж после восьмидесяти ему казалось совсем смешным отсчитывать годы, которые Я приближали его к последней черте. Впрочем, он этой минуты не страшился. По ту сторону уже все его друзья и любимая жена Настасья. Он и тянулся к ней, скучал. И еще думал, а как оно там будет? Может, снова будет слышать, как в молодости?
А в молодости Макара с улыбкой и радостью встречали в каждом деревенском дворе. Такого гармониста не сыскать было по всей округе! Ни одна свадьба, ни одно застолье или деревенский праздник не обходились без него. Какую бы частушку ни начали, какую бы песню ни затянули, он тут же подхватывал и играл. Слух был исключительный. Даже новые песни, которые только-только утром прозвучали по радио, к вечеру он уже мог наиграть на гармони.
А сам-то до чего был хорош! С буйными кудрями, васильковыми глазами, росту завидного, косая сажень в плечах — он и сам был украшением любого праздника. Ну и чего греха таить, девки на него вешались гроздьями. Он отговаривался тем, что гармонь в руках, люди музыку ждут, песен просят, но нет-нет и случался грех. Не без этого. А все почему?
Потому что за работу его веселую платили по большей части продуктами и самогоном. И если трезвый мужик всегда помнил про свою семью, про жену Настасью, дочку и сына, то, выпив после долгого праздника, он становился другим. Устав и размякнув от музыки и улыбок, звонкого смеха и соленых частушек, не мог он сопротивляться женскому горячему телу, льнувшему к нему на задворках веселого праздника, обвивающему его рукам. А потом и сам себе не мог объяснить, чем его поманила очередная горячая бабенка, чаще одинокая. А еще трудней было объяснить это жене.
Настасья в росте не уступала мужу. Высокая, крепкая, ладная, красивая да хваткая. Но только наутро уже вся деревня знала, где заплутал ночью всеми любимый гармонист. И дома ждала его оглобля, а то и полено. Тут уж только уворачивайся, если сможешь. И ведь права супруга, его это грех. А все самогонка окаянная!
— Настасья, — клялся Макар, — вот истинный крест, больше в рот не возьму. Не помню, как у Нюрки в бане оказался. На гармони играл, помню. Бабы пели и плясали, помню. Потом с мужиками в честь праздника принял стопочку, помню. Ну, может, две, ну три... Как домой пошел, помню. А больше ничего. Да побойся Бога, женушка, ведь убьешь!..
Настасья, выплеснув гнев, сама же потом лечила Макару синяки и шишки. Она была отходчивая, обиду долго не держала. Дети, пережив обычную грозу, вылезали из-под стола и бежали обнимать папку, в карманах которого всегда были сладости для них. Дети у пары были как нарисованные. А какими им еще быть у таких-то родителей? И так на сердце становилось сладко от липких детских ручонок, от запаха их волос, от улыбок невинных ангелов.
Хорошо они жили, справно. Сам Макар работал механизатором в колхозе, Настасья — продавцом в сельпо. Думали, может, замахнуться и на третьего ребенка, но не вышло. А вышло совсем другое дело, Такое, что перевернуло всю их жизнь.
Как бы ни клялся Макар не брать ни капли в рот, но проклятая самогонка сама туда затекала. Он поначалу отказывался, отодвигал стопку подальше от себя, но в перерывах, когда садился за стол с горячим, стопочка сама оказывалась в его руке.
Так случилось и тем далеким летом. Гуляли выпускной в их сельской школе, а это праздник не только учеников, но и всего села. Всегда так у них было заведено. И гармонист, как водится, самый важный человек. Макар держался. Все-таки перед ребятами позориться не хотел, поэтому не притрагивался.
А когда выпускники ушли встречать рассвет на высокий берег реки, принял на грудь, да не рассчитал. Пошел к дому напрямик через поле, где накосили травы и в валках оставили на просушку. Летнее убаюкивающее тепло и ночное раздолье, дурманящий запах сена закружили голову, и рухнул он прямо в эту пышность пахучую, обняв гармонь. Не дошел до дома Макар, уснул на лугу.
А рано утром в поле вышел комбайн подобрать сено. И закрутил Макара лопастями, да ладно, что вскользь прошел, не насмерть покалечил. Но мужик тогда думал, что лучше бы сразу насмерть. Потому что собирал его по кусочкам, шил и гипсовыми лентами бинтовал местный кудесник, доктор Филиппыч. Он войну прошел и до того там наловчился горемык . разорванных собирать, что Макару уйти по ту сторону жизни не дал раньше времени. И душу ему тоже встряхнул, когда тот завыл, как жизнь ему не мила.
— Как жить-то теперь, Филиппыч?! Ведь я калекой стал, обузой! Лучше б уж сразу на тот свет...
— Ты эту дурь давай брось. Чтобы не слышал больше. На ноги тебя поставим, ходить будешь. А жену пожалей, каждый день к тебе бежит, ноги твои калеченные гладит, башку твою бесстыжую целует. Дети у вас дома папку ждут. И им красота твоя... Не нужна, в общем.
Стыдно стало Макару за свою слабость. Уж какой ни есть, а мужик. И на работу разную способен. А нешто легко Настасье одной остаться? И как-то стал он вытягиваться и выздоравливать. Ногу его Филиппыч спас, это правда. Пусть и криво-косо, но срослась. Хромал потом Макар сильно, с тростью ходил, через боль порой страшную, но виду не показывал.
А вот странное осложнение получилось, начал Макар глохнуть. Не враз, а постепенно и за несколько лет оглох совсем. И кончилась на этом стезя гармониста. Ноги-то ногами, играть и на лавке можно, были бы руки. Но вот слух потерять — та еще история.
Вернулся Макар домой и первое время места себе не находил. Привык с легкостью справляться с любой мужской работой. А теперь куда ни кинется, а все ему несподручно.
Нога не слушается, сам заваливается, калека негодный и есть.
Злится тогда, швыряет все вокруг себя, успокоиться от жалости и стыда не может. А Настя бедная надрывается. В магазине день отработает, на ногах стоя, придет домой, а здесь и огород, и со скотиной управиться, и еду на завтра наварить. Похудела, в чем душа держится, а молчит и не жалуется. Знает, что некому помогать. Ночью прижмется горячим боком, отвернется, чтобы он слез ее не видел. За что ей такое наказание, его Настасье? Макара душили стыд и обида на себя, дурака, на свое непослушное тело.
Но даже самое плохое когда-нибудь кончается. Дети подросли, стали помогать, не отлынивали. Видели, как матери тяжело, и отца жалели. Этому они у мамы научились. Как бы ни было трудно, она ни разу не попрекнула мужа в случившейся беде. Жалела его, понимала, что лишился он не только силы своей, а музыки лишился. Даже смеялась, что ей теперь спокойнее — не надо мужа по баням у вдовушек искать. И целовала Макара во все еще густую шевелюру. А он как-то притерпелся к своей глухоте. Научился по губам понимать разговор. А для чужих носил с собой блокнотик в кармане и карандаш.
Но Макар дома долго не сидел, вернулся на колхозный машинный двор и там посильную работу исполнял. Он и всегда был толковый, всегда мог придумать что-то необычное. А тут все таланты его раскрылись, когда перестал отвлекаться на гулянки, гармонь да самогон. Он и для себя собрал специальные приспособления, чтобы ему сподручнее было в огороде ковыряться, и для дома много всяких хитрых штуковин изобрел. Ему и мужики стали заказывать. Удивлялись, какой Кулибин у них под боком обретается. Он и денежку стал домой приносить. Самогоном уже не брал, отпился.
Как это всегда бывает, жизнь наладилась. Они с Настасьей работали. Домашние дела и заботы теперь делили на четверых, а это всяко веселее. Настасья поправилась, расцвела, вернула улыбку на законное место. И среди других односельчан они нисколько не выделялись. И достаток в доме был, и детям не отказывали ни в чем, в пределах разумного.
А в своей глухоте Макар стал находить даже прелести определенного толка. Если ему неприятен человек, он сразу заявлял, что не слышит и не понимает, хотя по губам считывал неприятные в свой адрес слова. И шум никакой уж точно ему не мешал. Только во сне слышал он крик петухов на заре, и голос гармони, как будто издалека, вроде из-за речки. Он даже напевал слова песен, а пальцы послушно искали лады.
Поначалу, выйдя из больницы, он еще брал в руки гармонь, но пальцы не слушались, и звук все быстрее ускользал. Настасья видела бессильные слезы мужа и вскоре продала гармонь недорого, лишь бы из дома забрали. Какая же она была чуткая, мудрая, необыкновенная. Как же ее не хватает...
Дед Макар сидел, любуясь на заходящее солнышко, на переливы красного и синего. Вспоминал свою жизнь, уже, считай, прошедшую. Сколько же всего было — и хорошего, и горького.
И как быстро пролетели годы... Он не то что дед давно, а давно уже и прадед. Когда дети выпорхнули из гнезда, им стало слишком просторно с Настасьей. Ему-то ладно, хоть тишина не мешала, он в ней уже полжизни прожил. А Настя жаловалась, что сходит с ума от тишины в доме. Включала телевизор, чтобы голос человеческий звучал.
Ну нравится, и на здоровье. Ему точно не мешает. Он только злился, что, если смотрит на экран — не успевает по губам понять, кто там что говорит. Но тихонько вечером сидел рядом с женой и читал книжку. Даже в библиотеку стал ходить. Каждому свое.
Потом жизнь продолжилась внуками. Их стали привозить на лето, и бабушка Настя баловала внучат как могла. По движению бровок понимала, что пора печь блинчики или оладушки. Утром собирала ягоды и наливала парное молоко.
А дед Макар сладил для них песочницу и качели. Им казалось, что они снова молодые и растят детей. И молодели, светлели лицами. Так зарождение новой жизни всегда восхищает и дарит надежду. Надежду продолжения рода. А им есть чем гордиться — четверо внуков, пятеро правнуков. Ого-го! Жизнь и правда продолжается.
Трудно было привыкнуть к мысли, что его сын тоже уже дед, а дочка стала бабушкой. Но пока рядом была Настя, они лишь смеялись и все принимали легко и правильно. А потом вдруг болезнь. Да какая-то непонятная, быстрая и страшная. И ушла его Настасья туда раньше, не дождалась своего Макара. Это же надо, как его перекорежило, собрали из чего было сикось-накось, а он с палкой своей неразлучной все живет и живет. Й не берет его никакая зараза. Как тогда Филиппыч отчитал, так и живет. Эх, был бы Филиппыч жив, он бы Настю спас, вытащил. Знал он, наверное, слово заветное.
Не смирился Макар с такой горькой утратой. И ведь какое дело... Он же глухой как пень, и звуки к нему давно не прорываются. Но после смерти жены он стал чувствовать тишину. Прямо больно ему стало. Вспомнил, как Настя жаловалась, когда дети уехали. Дети... Сын долго уговаривал отца перебраться к нему. У него большой дом. Можно даже жить отдельно в гостевом домике, если стесняется вместе со всеми. Но Макар разошелся и кричал:
— Ты не понимаешь! Не понимаешь ты! Здесь мать твоя похоронена. Я никуда от нее не уеду! Никуда! И даже не проси. Дом наш здесь. Здесь жил и здесь умереть хочу.
Сын посоветовался с женой, детьми, и отстали от деда. Договорились, что будут платить соседям, чтобы присматривали за стариком, помогали. Не насильно же его тащить из дома. Да и будет ли лучше старому человеку без корней? Здесь стены, запахи, воспоминания. Здесь мамина душа все еще живет.
Вот и живет дед Макар в своем доме. Каждый день к нему заглядывает кто-нибудь из односельчан. Пишут записки, справляются о здоровье, приносят еду, хотя он и сам готовит, и в магазин ходит. Он любит в хорошую погоду дохромать до кладбища, сесть на скамеечку у могилы жены и завести длинный разговор. Рассказывает ей новости про детей и внуков, винится в прошлых грехах, жалеет, что нет ее рядом, такой понимающей и родной.
— Ничего, Настасьюшка, моя родная. Скоро уже и я рядом с тобой лягу. Вон какой хороший уголок для меня остался. И для чего мне такая длинная жизнь, ты мне скажи? Ну будет мне девяносто, и что? Хотя во всем, наверное, есть свое правило, о котором мы знать не можем. Ума нам не хватает. А в молодости не хватало терпения. Только где она, та молодость? Как бы я сейчас ее по-другому прожил.
По глубоким морщинам темного от солнца или возраста лица Макара текли медленные слезы, но он их не замечал... Память доставала из глубин картины той, далекой жизни, где он был молод и здоров. Почему-то вспоминались все обиды, что принес любимой жене. Как не умел лишний раз сказать ласковое слово. А потом уж, когда оглох, он и вовсе замолчал. Только коротко и по делу отвечал, стеснялся своего голоса.
Но ничего уже не вернешь. И жизнь прожита, и Настя вот лежит на погосте, улыбается ему с портрета на памятнике. Скоро и его срок. А пока надо жить день за днем, не подгоняя старуху с косой. Просто жить...