Я знаю вкус крови во рту. Знаю, как щёлкают рёбра, когда тебя прикладывают канвасом, — этот звук остаётся в голове надолго. Но ни один удар, ни один болевой не встал даже рядом с тем, что я услышал, проснувшись в три часа ночи в собственный медовый месяц.
Ритмичный скрип. Стон. И тихий, до одури знакомый женский смех за стеной.
Рядом, на постели, усыпанной вялыми лепестками роз, было пусто. Джини исчезла. Простыни ещё хранили запах её духов, но сама она ушла. Я скинул ноги на ковёр, чувствуя, как внутри закипает холодная, тренированная ярость — та, которую годами учатся загонять в кулаки. Дверь в коридор номера была приоткрыта. Полоска света падала из гостевой спальни, где мы оставили Кевина.
Кевина Крума. Моего лучшего друга. Парня, с которым мы бурили друг другу синяки на тренировках, делили гостиничные номера перед боями и который ещё шесть часов назад, на свадьбе, толкал тост про «брата, которого выбрал сам». Шафер, мать его.
Я подошёл к двери бесшумно, как хожу по октагону, когда надо сократить дистанцию. И открыл её одним рывком. Ни стука, ни предупреждения.
То, что я увидел, — даже не порнуха. Это было куда банальнее и гаже. Моя жена, Джини Мазани — ещё даже свидетельство о браке не высохло, — стояла на четвереньках, а Кевин, потный и красный, возился сзади. От неожиданности он дёрнулся и чуть не свалился с кровати. Она обернулась и сначала не поняла, потом открыла рот, словно он мог что-то исправить.
На несколько секунд стало очень тихо. Только кондиционер гудел.
— Тим, я… — начал было Кевин, прикрываясь простынёй, как баба. Глаза бегают. Страх. Правильно, боится.
— Рот закрой, — сказал я. Голос прозвучал ровно. Даже слишком ровно. Так я разговаривал с соперниками на взвешивании. — Встань и выйди.
— Тим, послушай, всё не так, как ты… — залепетала Джини, пытаясь прикрыться подушкой. Примечательно, что даже в такой момент она думала не о том, что уничтожила наш брак, а о том, как это выглядит со стороны. Что немаловажно для девушки, которая всегда любила сцену.
— Встань, сука. И ты, тварь. Оба — вон. Только попробуй мне сказать ещё хоть слово, Крум, — я сжал кулак, костяшки хрустнули. — Ты видел, что я делаю с людьми в клетке. А весишь ты на десять кило меньше.
Кевин подхватил штаны, споткнулся о ковёр и, не завязывая шнурков, босиком ломанулся к выходу. Джини заплакала, запричитала «это была ошибка», «я выпила лишнего», «я не знаю, что на меня нашло». Я стоял и смотрел, как её губы произносят это дерьмо, и не чувствовал вообще ничего. Пустота. Так бывает после глухого нокаута — когда лежишь и видишь свет арены, но не понимаешь, где верх, где низ.
— Свадьба была вчера, — медленно проговорил я, указывая на неё пальцем. — Вчера ты клялась. А сегодня ты… в первую же брачную ночь… Как это вообще укладывается в голове?
Она не ответила, лишь всхлипывала громче. Я швырнул в стену её телефон — просто чтобы не швырнуть её саму. Экран брызнул осколками.
— Одевайся. Чтоб через десять минут духу твоего здесь не было.
За двенадцать часов до этого всё было иначе. Мы стояли в маленькой часовне в Неваде, Джини в белом платье, которое мы выбирали вместе, улыбалась так, что у меня теплело в груди. Кевин стоял рядом, в строгом костюме, поправлял мне галстук, смеялся: «Ну всё, брат, теперь семейная жизнь, прощай, печень». Я и представить не мог, что этот человек, жавший мне руку на ринге после сотен спаррингов, через несколько часов будет спать с моей женой. На первый взгляд, всё было идеально. Кевин даже помогал с организацией, таскал стулья, уговаривал меня не нервничать. Джини называла его «наш милый Кев».
Может, уже тогда они переглядывались. Может, было что-то в том, как он её обнимал на танцполе. Я не замечал. Я смотрел на жену и думал, что мне наконец-то повезло за пределами клетки.
Мы решили не лететь на курорт сразу, а снять люкс в центре Вегаса — всё равно через три недели начинался тренировочный лагерь. Кевина я пригласил подняться после банкета: «Давай, братан, посидим ещё, выпьем по-нормальному, без этих сладких коктейлей». Он согласился. Джини улыбнулась ему: «Только не шумите, а то я устала». Я не увидел, как она коснулась его запястья, когда протягивала бокал. Увидел только потом, уже лёжа без сна в пустой кровати, прокручивая в голове каждый жест.
После двух стаканов виски я отрубился. Сказались недели недосыпа и выпитое. Перед тем как уйти в сон, я помню, как Джини сказала: «Кев, может, тебе остаться в гостевой, не поедешь же ты домой пьяный». Разумная мысль. Заботливая.
Сволочь.
Утром я сидел на краю ванны в одном полотенце и смотрел на обручальное кольцо. Оно до сих пор казалось чужим, но я искренне хотел привыкнуть. Телефон разрывался от поздравлений. Родственники, друзья по команде, менеджер. Никто не знал, что прошлой ночью мой брак кончился, фактически не начавшись.
И тогда я сделал то, что считал единственно правильным. Не для хайпа, не для жалости. Просто чтобы не носить это в себе. Я включил камеру телефона, нажал запись. На экране — мужик тридцати с хвостиком, с красными глазами и щетиной, которая за три часа превратилась в трёхдневную. Никакого сценария. Никаких подготовок.
«Ребята, — сказал я в объектив, — я женюсь не каждый день. И я думал, что это будет счастливейший момент… Вчера я женился на Джини Мазани. А в первую брачную ночь она переспала с моим лучшим другом и одноклубником Кевином Крумом».
Я сделал паузу, потому что горло сжало так, будто меня душили.
«Это просто мерзко. Мерзко, Кевин. Ты мне как брат был. А ты, Джини… Иди к чёрту».
Я выложил видео. Без фильтров, без монтажа. Через час его посмотрели сотни тысяч. Заголовки новостей смешались: UFC, скандал, предательство. Кто-то жалел, кто-то смеялся, кто-то писал, что бойцам не место в мелодрамах. Но мне было плевать. Иногда самый честный поступок — это не молчать.
Сейчас, когда думаю об этом, я не испытываю прежней ярости. Только усталость. Кевин ушёл из зала сам, его никто не выгонял, но смотреть в глаза команде он больше не мог. С Джини меня развели по ускоренной процедуре — какая уж тут совместная жизнь. Иногда я вижу их имена в соцсетях, но не кликаю. Зачем?
Примечательно, что после этой истории моя защита в клетке стала только лучше. Я перестал доверять людям на слово. И знаете, что? Это спасло мне карьеру. А от любви я пока застрахован. Нокаутом.