Федор к этому дню готовился как к причастию. Три дня ни капли в рот не брал, даже когда мужики на пилораме скидывались на «беленькую» после смены. Терпел. Аж зубы сводило, но терпел.
Вечером накануне достал из шкафа свой единственный выходной костюм, купленный еще в те годы, когда рубль имел вес, а Федор — уважение. Костюм пах нафталином и безнадежной старостью, но Федор усердно чистил его щеткой, бормоча под нос: «Ничего, потянет. Чай, не к губернатору на прием».
Его Полинка, младшенькая, умница, школу заканчивала. С золотой медалью! Как такая лебедушка у него, пропащего забулдыги, выросла — Федор и сам не понимал. Жена, Нюра, всю жизнь в сельпо за прилавком спину гнула, сам он — от шабашки до шабашки, а между ними — тягучие, темные запои. Но Полинку любил до одури.
В день выпускного в избе стоял суетливый, праздничный пах. Пахло лаком для волос, жженым утюгом и дешевыми духами. Федор, выбритый до синевы на щеках, в белой, чуть пожелтевшей от времени рубашке, сидел на табуретке в сенцах и ждал. На шее болтался нелепый галстук, завязанный еще лет десять назад.
Дверь из горницы скрипнула. Вышла Нюра. Лицо красное, глаза прячет.
— Ну чего, мать, готово мое сокровище? — Федор хлопнул себя по коленям и привстал. — Пошли, что ль, в клуб-то? Опоздаем, аттестаты без нас раздадут.
Нюра остановилась. Пожевала губы, теребя край передника.
— Федь... Ты это. Снимай галстук-то.
— То есть как? — не понял Федор. Улыбка на его лице застыла, сделалась жалкой.
— А так. Не пойдешь ты, Федя. Дома останешься.
Из горницы выглянула Полина. Воздушная вся, в белом платье, кудри накручены. Глянула на отца быстро, испуганно, и тут же глаза в пол опустила.
— Чего это? — голос у Федора сел. — Я ж трезвый, Нюр. Три дня как стекло! Я ж тихо в сторонке постою, только погляжу, как ей бумагу эту дадут...
— Да не в том дело, что сейчас трезвый! — вдруг сорвалась Нюра, и голос ее зазвенел отчаянно. — Там районное начальство приедет, директор школы, родители все уважаемые... А ты? Накатишь там в буфете для храбрости, и начнется! Опять «барыню» плясать полезешь или к директору с разговорами за жизнь? Поля просила... Стыдно ей, Федя. Перед подружками стыдно.
Слово «стыдно» ударило Федора под дых тяжелой, пудовой кувалдой. Воздух разом выбило из легких. Он посмотрел на дочь.
— Полюшка... Доча. Правда, что ль?
Полина всхлипнула, лицо руками закрыла:
— Пап, не обижайся, ради бога! Ну пожалуйста!
Федор медленно, как старый дед, опустился обратно на табуретку. Руки сами потянулись к шее, стянули галстук.
— Стыдно, значит... — пробормотал он в пустоту. — Ну, дело молодое. Понимаю. Чего ж не понять. Идите. Я дом посторожу.
Они ушли. Хлопнула калитка.
В избе стало тихо-тихо. Только муха билась в стекло да ходики на стене отмеряли время: тик-так, тик-так. Федор сидел неподвижно. В груди, там, где душа, образовалась черная, сосущая воронка.
«Стыдно».
Вроде и правду сказали, а жить с этой правдой оказалось тошнехонько. Федор встал. Половицы скрипнули как-то сиротливо. Он подошел к старому комоду, сунул руку за заднюю стенку. Там у него была заначка. Чекушка «беленькой», на черный день припасенная.
Достал. Поставил на стол. Выудил из буфета граненый стакан.
Вся его жизнь сейчас казалась ему этим стаканом — мутным, захватанным грязными пальцами. Он вспомнил, как Полинка маленькая бежала к нему навстречу, когда он с работы возвращался. Как на плечах ее катал. А потом вспомнил, как спал в крапиве за клубом. Как Нюра его на саночках зимой волокла домой. Как соседи смотрели — кто с жалостью, кто с брезгливостью.
И вот теперь родная кровь от него отвернулась. Заслужил.
Федор скрутил пробку. Налил до краев. Водка булькнула тепло и заманчиво. Сейчас он выпьет. Выпьет, потом пойдет в магазин, возьмет еще в долг у Вальки, напьется до чертиков, до потери сознания, чтобы не думать, не помнить, не чувствовать этой грызущей боли.
Он поднес стакан к губам. Запахло сивухой, тоской и смертью.
«Стыдно ей, Федя...» — снова зазвучал в ушах голос жены. И слезы Полинки.
Рука Федора дрогнула. Он посмотрел на мутную жидкость в стакане, и вдруг увидел в ней не спасение, а свое собственное отражение — жалкое, опустившееся, никчемное. Отражение человека, который променял любовь дочери на эту вонючую отраву.
С глухим рычанием, похожим на стон раненого зверя, Федор размахнулся и швырнул стакан в угол. Стекло разлетелось вдребезги, водка брызнула на выцветшие обои, оставляя мокрое, воняющее спиртом пятно. Чекушку он схватил за горлышко и выплеснул остатки в помойное ведро.
Его трясло. Пот катился градом по лицу, сердце бухало в ребра так, что, казалось, сейчас сломает их. Но в голове, впервые за многие годы, стало удивительно ясно.
Он выскочил из дома, побежал к сараю. Схватил топор. В лунном свете, заливающем двор, Федор принялся рубить старую, давно сгнившую колоду для колки дров. Рубил с остервенением, с хрипом, вкладывая в каждый удар всю свою злость, всю свою боль, всю ту мерзость, что копилась в нем годами. Щепки летели во все стороны, топор со звоном вгрызался в дерево.
Он рубил, пока не упал без сил рядом с измочаленной колодой. Небо на востоке уже начало светлеть. Воздух был свежим и чистым.
Утром, когда Нюра и Полина вернулись с выпускного, уставшие и притихшие, ожидая увидеть привычную картину пьяного Федора, они застали его на крыльце. Он сидел, покуривая папиросу, умытый и спокойный.
— Ну как прошло-то? — спросил он тихо. — Бумагу-то дали?
Полина бросилась к нему на шею, заливаясь слезами.
— Папочка, прости меня! Прости, дуру! Я так боялась...
— Ничего, доча. Ничего. Правильно боялась, — Федор неумело погладил ее по кудрям. — Больше не будешь бояться. Обещаю.
Он сдержал слово. С того дня Федор не выпил ни капли. Было трудно, ломало, по ночам снились кошмары, но он держался. Пошел работать на лесопилку на постоянную, привел в порядок дом, даже забор новый поставил. Соседи сначала посмеивались, ждали, когда сорвется, а потом зауважали.
Иногда, чтобы спасти человека, жизнь должна ударить его наотмашь, ударить в самое больное место. То, что мы называем жестокостью или невезением, порой оказывается единственным сигналом, способным пробудить нас от летаргического сна и заставить посмотреть правде в глаза. Стыд дочери стал для Федора тем самым колоколом, который прозвонил его воскрешение. Ибо только потеряв все уважение к себе, человек может найти силы, чтобы выстроить себя заново.