Я сидела у окна свёкра и смотрела, как он гладит сына по голове. Бывшего свёкра. Это слово я повторяла про себя уже больше двух лет, и всё равно язык спотыкался.
Тимоша шептал ему что-то про машинку. Геннадий Петрович улыбался уголком рта – больше не получалось. На тумбочке тренькнул телефон, но не его. Я обернулась.
Телефон был Тамарин. Он лежал экраном вверх, чуть наискосок. Тамара Игнатьевна, моя бывшая свекровь, в этот момент гремела чайником на кухне. И где-то в глубине у меня сжалось то самое, неприятное.
– Бабушка чай несёт, – сказал Тимоша.
– Несёт, – повторила я.
Я отвернулась от телефона. И всё-таки уже думала о нём.
***
Звонок был три недели назад. Я только зашла в подъезд после работы. Был апрель, на лестничной клетке стояла та особая весенняя сырость – смесь талой грязи и тёплого воздуха из квартир. На экране высветился номер, и я остановилась.
«Тамара» – и больше ничего. Я её не удалила за два года. Не было повода удалять, и не было повода вспоминать.
– Веруся, – сказала она в трубку. И этот её голос – на полтона ниже, чем ждёшь, с протяжной гласной, – меня всегда сбивал. – Веруся, не бросай трубку только.
– Я не бросаю, – ответила я. – Что случилось?
– Гена-то наш совсем плохой. Врачи серьёзно говорят.
Я молчала. На том конце было слышно, как она крутит что-то – она всегда так делала пальцами по своему любимому украшению, когда говорила важное. Это было серебряное кольцо с небольшим красным камнем в простой оправе – она носила его на правой руке поверх обручального. Семь лет рядом с ней – запомнишь.
– Тамара Игнатьевна, – сказала я наконец. – Мне очень жаль. Правда.
– Веруся. – Она вздохнула. – Дед хочет внука увидеть. Он же Тимошку нашего обожает. Привези. Один раз, ладно? Я не буду больше тебя дёргать. Один раз.
Я закрыла глаза. Сырость теперь казалась холодной.
– Хорошо, – сказала я. – Я подумаю.
– Веруся, ты ангел.
И тут же положила трубку.
Я стояла у почтовых ящиков и смотрела на свой – облупленный, синий, с криво приклеенным номером. Думала об одном.
Олег ушёл от нас два года назад. Точнее, ушёл он раньше – ещё осенью двадцать третьего, к женщине из соседнего отдела. А развелись мы в феврале. Судья поставила точку, я расписалась в каких-то бумагах, и всё. Он перестал отвечать на сообщения о Тимоше. Потом стал отвечать редко. Потом совсем растворился.
А тут – свёкор. Бывший. Который три года носил Тимошу на руках, как родного. Он и был родным.
Я поднялась на свой шестой этаж, не дожидаясь лифта. Потому что мне нужно было время.
***
В пятницу я сказала сыну, что мы поедем к деду Гене.
– К дедушке Гене? – Тимоша оторвался от рисунка. У него был такой взгляд, когда не верит. – К настоящему?
– К настоящему. Только, понимаешь, малыш. Он болеет. Сильно. Поэтому мы тихонько посидим, ладно?
– Ладно, – сказал Тимоша. И тут же спросил: – А машинку взять?
Машинка лежала под кроватью, я её туда задвинула года полтора назад. Дед сделал её Тимоше на второй день рождения. Брусок дерева, кривые красные колёса, нос покрашен синим – он вырезал её сам в гараже у себя на даче. Я тогда ещё подумала: «Олег за пять лет ничего нам не смастерил, а отец его за вечер – вот».
– Возьми, – сказала я. – Только не разломай.
Я постояла у зеркала в коридоре. Плечи были, как всегда, чуть подняты к ушам. Я попробовала их опустить – и они тут же поднялись обратно. Я завязала волосы крабом. Других причёсок я уже год не носила: просто не было сил думать, как ещё.
В метро Тимоша гонял машинку по сиденью. С неё свалилось одно красное колесо, мы его подобрали с пола. Я думала о суде. Адвокат моя, Светлана Юрьевна, говорила вчера: «Вера, на следующем заседании, надеюсь, разделим уже всё». Я кивала и не верила. Этот раздел шёл уже восьмой месяц.
И тут же думала о свёкре. Как он встретил меня в первый раз, в две тысячи девятнадцатом, когда Олег привёл меня знакомиться. Геннадий Петрович тогда работал ещё, был инженером на старом заводе. У него на правой руке большой палец был немного короче левого – производственная история, цех, давно. Он мне сразу пожал руку. И сказал:
– Веруся. Хорошее имя. У нас в роду такая бабка была.
И всё. Никаких допросов. Никакой проверки. Просто – Веруся.
Тамара Игнатьевна тогда улыбалась тонко.
Я тряхнула головой. Сейчас не время.
Доехали до их района. Сталинка, второй этаж, окна высокие. Подъезд пах кошками и старым деревом. Я нажала кнопку вызова и поняла, что лифт даже не работает.
– Пешком, малыш.
– А я знаю, – сказал Тимоша. – У дедушки лифт не работает. Он мне раньше говорил.
Я остановилась посреди пролёта. Маленький мой. Помнит.
***
Дверь открыла Тамара. Она была в халате, который я помнила: тёмно-синий, с поясом. Волосы собраны на затылке.
– Веруся, заходите. Заходите же.
В прихожей пахло варёной курицей. И чуть-чуть лекарствами.
– Тима, – тут же присела она к внуку. – Тимошенька. Какой ты большой.
Тимоша смотрел осторожно. Он её помнил плохо – два с лишним года прошло с последней встречи, маленький был. Я положила руку ему на плечо.
– Дед в комнате, – сказала Тамара. – Идите. Я чай поставлю.
Я разулась. Прошла по коридору. Перед входом в комнату свёкра скрипнули три половицы – Тамара специально не стелила там ковёр, говорила раньше: «Чтобы слышать, кто идёт». Внутри стоял тот же диван, и тот же шкаф, и Геннадий Петрович лежал у окна. Так велел врач, я узнала позже.
Кожа на его лице была желтоватой, как старая бумага. Особенно на висках. Он повернул голову, увидел нас – и попытался сесть.
– Лежи, лежи, – сказала я тихо. – Это мы.
– Тимоша, – сказал он. – Большой какой. Иди ко мне.
Тимоша подошёл, всё ещё не выпуская из ладони игрушку. Свёкор взглянул на машинку и тихо засмеялся.
– Моя работа. Помнишь, малыш?
– Я помню, – сказал Тимоша. – У неё колесо отвалилось.
– Ну и подкрутим. У меня тут всё для этого есть. Видишь шкатулку?
На тумбочке стояла маленькая жестяная шкатулка с инструментами. Я смотрела на свёкра, и у меня щипало в носу. Он был тот же. Тот же человек. И уже не тот.
В комнату вошла Тамара с подносом. Зелёная фарфоровая чашка с отколотым краем. Чай без сахара.
– Веруся, я ж помню, как ты пьёшь, – сказала она, ставя чашку передо мной. – Семь лет тебе наливала, не забыла.
Я улыбнулась. Натянуто, наверное. Но улыбнулась.
Мы сидели час. Тимоша возился с машинкой у деда на коленях. Геннадий Петрович давал ему то отвёртку, то винтик. Тамара сидела рядом и смотрела. Она крутила кольцо на правой руке. Я заметила.
Когда мы прощались в прихожей, свёкор позвал меня. Тамара уже увела Тимошу на лестницу – посмотреть на старые рисунки в подъезде, как когда-то.
Я подошла к двери его комнаты.
– Веруся, – сказал он негромко. – Ты не должна была приезжать.
Я моргнула.
– Геннадий Петрович, как же я не приеду.
– Я не про сегодня, – сказал он. – В целом.
И он замолчал. Долго. Я не понимала. И мне почему-то не хотелось понимать.
– Поправляйтесь, – пробормотала я.
Он улыбнулся уголком рта и закрыл глаза.
На лестнице я держала Тимошу за руку и думала только об одном: что он хотел сказать. И почему мне неприятно.
***
В понедельник я зашла к Светлане Юрьевне. Её кабинет был на третьем этаже бизнес-центра, где раньше был институт. Я люблю её кабинет. У неё там стоит тяжёлый стол, а над ним – большой бумажный календарь, она пишет туда карандашом. Ей пятидесятый год, она была адвокатом ещё в девяностые, и она не переходит на электронные календари принципиально.
– Вера, – сказала она, не поднимая глаз. – Садитесь. У меня для вас есть и хорошее, и не очень.
Я села.
– Заседание перенесено. На двадцать четвёртое.
Я выдохнула. Не первое уже. Третье или четвёртое.
– Опять?
– Олег подал ходатайство. Болезнь близкого родственника, отец. Прислали справку.
Я молчала.
– Вера. – Светлана Юрьевна наконец на меня посмотрела. – Я тут немножко покопалась. Сходила, поговорила с приставом. Справка настоящая. Отец на самом деле болен. Но мне это совпадение не нравится.
– Какое совпадение?
Она открыла календарь, перелистнула страницы.
– За последние полгода у нас три переноса. Все по уважительным от ответчика. Каждый раз подаётся незадолго до заседания. – Она посмотрела на меня. – Скажите мне, Вера. Вы как-то общаетесь с его семьёй?
Я смутилась. И тут же разозлилась на себя за то, что смутилась.
– Я. Его мать позвонила. Полторы недели назад. Просила привезти Тимошу к деду.
Светлана Юрьевна закрыла календарь.
– И вы привезли.
– Да. Один раз.
– Когда?
– В пятницу.
Она кивнула. Просто кивнула. Никак не отреагировала. Но я уже понимала: она что-то отметила про себя.
– Вера. Слушайте меня внимательно. Я ничего не утверждаю. Старик и правда болен. Но если вас попросят ещё раз привезти – запомните дату. И посмотрите, не приходит ли мне через несколько дней очередная заявка о переносе.
Я кивнула. У меня было ощущение, что она надавила пальцем на синяк, о котором я не знала.
***
Тамара позвонила в среду вечером.
– Веруся, – сказала она. – Гена так обрадовался Тимошеньке. Так обрадовался. Он спрашивает, когда ещё. Может, в эти выходные?
Я слышала, как она крутит кольцо. В трубке это улавливалось физически: еле различимое движение металла о ткань халата.
– Тамара Игнатьевна. – Я закрыла глаза. – Я подумаю.
– Веруся, ну что тут думать. Дед же.
– Я подумаю.
Я положила трубку первой. И села на кухне, долго смотрела на чайник.
В воскресенье мы поехали.
Геннадий Петрович лежал так же. Машинку он Тимоше подкручивал прямо на коленях. Тимоша рассказывал ему про садик, про Илюшу, который кусается, и про то, что воспитательница теперь Анна Сергеевна. Свёкор слушал. Он мало говорил. Но слушал он так, как никто. С полным вниманием, не перебивая.
Тамара ставила чай в зелёной чашке. Та же. Без сахара.
А я смотрела на это всё и думала: ну вот же. Вот же люди. Старик любит ребёнка. Бабушка любит ребёнка. И я приехала, потому что это правильно. И Светлана Юрьевна со своими переносами – ну, бывают совпадения.
Когда пришло время уходить, Тамара пошла на кухню сложить нам гостинцев в пакет – банку варенья и пирог. Я осталась с Тимошей у деда. Тимоша устал, лёг рядом со свёкром поверх одеяла. И уснул. Просто – уснул. Голова на дедушкином плече.
Свёкор положил руку ему на спину и не двигался.
– Веруся, – сказал он тихо, чтобы не разбудить. – Дай мне в шкатулку залезть.
Я подвинула шкатулку ближе. Он порылся, достал маленький свёрток в тряпочке. Развернул. Это был перочинный ножик – простой, советский, рукоятка из коричневой пластмассы.
– Это мой отцовский. Передай ему лет в десять. От меня. Скажешь – дед просил.
Я взяла ножик. Он был тёплый.
– Геннадий Петрович, – прошептала я. – Вы ещё много раз сами.
Он покачал головой.
– Веруся. И ещё одно. Ты Тамару – слушай. Но не слушай. Понимаешь?
Я смотрела на него. Не понимала.
– Геннадий Петрович.
– Не повторяй. Ничего не повторяй.
В этот момент в коридоре скрипнули половицы. Я зажала ножик в кулаке.
– Ну что вы тут шепчетесь? – вошла Тамара с пакетом. – Заговорщики.
Свёкор закрыл глаза. Тимоша спал.
Я вышла в прихожую. Положила ножик во внутренний карман пальто.
И снова – по дороге домой – думала об одном. «Не повторяй ничего». Что не повторять? Что я ему говорила?
***
Через четыре дня позвонила Светлана Юрьевна.
– Вера, – сказала она. – Очередной перенос. Уже четвёртый.
Я села на стул в коридоре. Я только пришла из садика с Тимошей.
– Когда подали?
– Сегодня утром. Опять отец, опять справка. Вера. Я записываю даты ваших визитов в свой календарь. Вы ездили в воскресенье?
– Да.
– А ходатайство пришло сегодня. В прошлый раз вы съездили в пятницу – ходатайство было в понедельник. Между визитом и переносом – три-пять дней. Каждый раз.
У меня внутри что-то стало тихо. Очень тихо.
– Светлана Юрьевна. Вы хотите сказать. Что они.
– Я ничего не хочу сказать. Я говорю, что есть закономерность. И мне это очень не нравится. Вера, я не утверждаю, что женщина манипулирует. Но я утверждаю, что каждый ваш визит совпадает с переносом. Это – факт.
Я молчала. Тимоша возился в комнате с машинкой – я слышала, как стучат колёса по ламинату.
– Что мне делать?
– Ничего пока. Подумайте. И, если сможете, в следующий ваш визит – посмотрите внимательно. Обратите внимание на детали. Кто звонит. Что говорится. Может, что-то всплывёт.
Я кивнула в пустоту, как будто она могла увидеть.
В тот вечер я сидела на кухне и смотрела на ножик. Перочинный, советский, тёплая ручка. «Не повторяй ничего».
Свёкор знал.
Это была первая мысль, от которой я не могла отвертеться. Он знал. И он мне говорил. Не словами – но говорил. И я не услышала.
***
Я не хотела ехать. Тамара позвонила в четверг.
– Веруся, ну как же вы давно не были.
«Давно» – это было четыре дня назад.
– Тамара Игнатьевна, у нас тут садик, тут анализы.
– Веруся. – Голос дрогнул. – Гена совсем плох. Совсем. Доктор был сегодня. Веруся, я тебя умоляю.
И тут я поняла. Я поеду. И буду смотреть.
Я приехала в субботу. Тимоша опять с машинкой. На дедушкиной тумбочке теперь стояло несколько баночек с таблетками. Свёкор был тише, чем в прошлый раз. Глаза открывал реже. Но когда увидел Тимошу – улыбнулся. Так же уголком рта.
– Дедушка, – сказал Тимоша. – Я тебе колесо новое привёз. Мама купила.
– Молодец, малыш. Подкрутим.
Я сидела рядом и смотрела. И ждала.
Тамара принесла чай. В зелёной чашке. Без сахара. Поставила на журнальный столик передо мной. Села рядом, начала что-то говорить – про погоду, про яблони во дворе, про то, что лифт-таки починили.
Её телефон лежал на этом же столике. Экраном вверх. Чуть наискосок – так, как лежат вещи, на которые перестали обращать внимание.
И тут он тренькнул.
Тренькнул один раз – пуш-уведомление. Тамара чуть повела глазами в сторону телефона, потом на меня.
– Я чайник второй поставлю, – сказала она и встала. – Тебе же ещё налью.
Она вышла. Половицы скрипнули.
Я посмотрела на телефон.
Экран загорался уведомлением. Я знала, что не должна. Я повернула голову к Тимоше. Он сидел рядом со свёкром поверх одеяла и сосредоточенно ставил красное колесо на ось. Свёкор держал его свободную руку.
И я нагнулась к телефону.
На экране высветилось имя: «Олежка». И две строчки сообщения, ровно столько, сколько помещалось в уведомление.
«Главное – чтобы она не торопилась с документами. Подержи её ещё месяц».
Я застыла.
Я смотрела на эти буквы, и мне казалось, что они не складываются в слова. Складываются. Не складываются.
Я подняла голову. Свёкор смотрел на меня. Он один-единственный смотрел на меня в этой комнате. Тимоша возился с машинкой.
И свёкор мне кивнул. Один раз. Очень коротко.
В коридоре снова заскрипели половицы. Тамара возвращалась. Я отвернулась к окну. Мне нужно было десять секунд, чтобы лицо стало нормальным. Десяти секунд у меня не было.
– Веруся, что ты такая бледная?
– Голова, – сказала я. – Что-то закружилась. Пойдём, Тимош, нам ехать.
– А чай?
– В следующий раз.
Я собрала Тимошу в пять минут. Машинку – в пакет. Куртку – на него. Сама не помню, как одевалась.
В прихожей Тамара сунула мне пакет с гостинцами. Она крутила кольцо. То самое, с красным камнем – на правой руке поверх обручального.
– Веруся, ты приедешь же ещё?
– Конечно, – сказала я. – Конечно.
И вышла.
В подъезде я прислонилась лбом к холодной стене и стояла так, наверное, минуту. Тимоша дёргал меня за рукав.
– Мам, ты чего?
– Ничего, малыш. Пойдём.
***
Через четыре дня я была у Светланы Юрьевны. Я сидела в её кабинете и говорила ровным голосом. Я не плакала. Я не плакала с самого подъезда субботы, и я уже не понимала – а смогу ли вообще.
Когда я закончила, она открыла календарь. Открыла один листок-извещение из суда. Потом второй. Потом третий и четвёртый. Положила их в ряд.
– Десятое апреля – ваш первый визит. Заседание было на семнадцатое, перенесли на двадцать четвёртое. Девятнадцатое апреля – второй визит. С двадцать четвёртого перенесли на тридцатое. Двадцать пятое – ваш третий визит, в субботу. Ходатайство пришло во вторник. С тридцатого перенесли на седьмое мая.
Я смотрела на даты. Они выстраивались сами – чёткой лесенкой.
– Светлана Юрьевна. Что мне делать.
Она сложила бумаги аккуратно. У неё были очень спокойные руки.
– Вера. Слушайте. Ваш сын имеет право видеть деда. Это во-первых. Во-вторых, вы имеете право на свою долю. Это две разные истории. Вы их пытаетесь жить как одну.
– Я понимаю.
– Раздел мы доведём. У нас следующее заседание – седьмое мая. На него я добьюсь, чтобы он явился. Если опять подаст ходатайство – я буду оспаривать. Это раз. Два – вы прекращаете эти визиты. Хотя бы до решения.
– Геннадий Петрович умирает, – сказала я. – Он может не дожить.
Она помолчала.
– Это тяжело. Я понимаю. Но Вера. Вы не можете быть на двух сторонах. Они вас вычислили и используют. Это не значит, что свёкор плохой человек. Это значит, что свекровь использует вашу совесть. Поняли?
Я кивнула.
– Что я скажу Тимоше?
– Тимоше пять лет. Скажете – дедушке нужен покой. Это правда.
Я вышла от неё другой. На улице было солнце, было уже почти май, во дворах стояли мангалы, пахло шашлыками с балконов. Я шла не торопясь. Я думала о свёкре. О том, как он мне кивнул. Как он мне сказал – не повторяй ничего.
Он знал. С самого начала знал. И всё равно молчал, потому что – а что он мог. Жена. Сын. Болезнь. Лежащий у окна, как велел врач.
Я забрала Тимошу из садика. Дошли до сквера, я села на лавку. Тимоша играл с машинкой у меня в ногах. Я достала телефон.
– Тамара Игнатьевна.
– Веруся! – голос её был такой же тёплый. – Ну как ты? Голова прошла?
– Тамара Игнатьевна. Я хочу к вам приехать. Без Тимоши. Вечером.
Пауза. Длинная.
– Что-то случилось?
– Поговорить.
– Хорошо. – Голос изменился. Чуть-чуть, но изменился. – Часов в семь?
– В семь.
***
Я отвезла Тимошу к маме. Сказала, что у меня встреча по работе. Мама посмотрела внимательно, но не спросила.
В семь я звонила в их дверь. Открыла Тамара. Без халата. В блузке. Волосы собраны.
– Веруся.
– Здравствуйте.
В прихожей я не стала разуваться сразу. Постояла.
– Куда мы – на кухню? Гена спит.
– На кухню.
Я прошла. Села. Она поставила чашку – ту же, зелёную, без сахара. Я посмотрела на чашку и не стала её брать.
– Тамара Игнатьевна. Я видела сообщение.
Она замерла.
– Какое?
– В субботу. На вашем телефоне. От Олега. Что мне нельзя торопиться с документами.
Тишина.
Она крутила кольцо. Долго. Потом отпустила.
– Веруся.
– Не «Веруся». Просто скажите – да или нет.
Она вздохнула. Откинулась на спинку стула.
– Да.
Я ждала. Она молчала. И вдруг я поняла – она не оправдывается. Она просто думает.
– Веруся. – Она наконец подняла на меня взгляд. Глаза у неё были тёмные, и в них было – не злость. Усталость. – Ты пойми, девочка. У Олежки новая семья. Лена вторым беременная. Им квартиру снимать. Им деньги нужны. А ты с этим иском. Это же половина всего, ты половину забираешь.
– Это половина, что я заработала за семь лет.
– Веруся. Ты молодая. У тебя ещё всё будет. А он – он первый раз отец нормальный. Я первый раз вижу, чтобы он. – Она махнула рукой. – Я мать. Я что, сыну своему могу отказать?
– Вы не сыну отказываете. Вы меня используете.
– Я тебя приглашаю.
– Из-за внука?
– Из-за внука. – Она кивнула. – Гена правда хочет его видеть. Это правда, Веруся. Я не вру.
– А заодно – месяц затягиваем.
– А что, нельзя? – вдруг сказала она резко. – Нельзя? Я тебе чай наливала. Семь лет наливала. Я тебя ждала, Гена тебя ждал. А ты теперь полквартиры забираешь – у моего внука, между прочим. Который тут с нами. Кому ты её забираешь?
– Я её не забираю. Я её делю. Это разные вещи.
Она замолчала.
И тут я поняла одно. Что мне не нужно её ни в чём убеждать. Что у неё своя правда, и она с этой правдой будет жить дальше. И что моя правда тоже моя.
– Тамара Игнатьевна. Я вам скажу, как будет. Тимоша будет видеть деда. До конца. Сколько у деда есть времени – столько Тимоша его будет видеть. Но – через моего адвоката. Расписание мы согласуем. Без вас.
– Без меня?
– Без вас. Я приезжаю с сыном к деду. Вас в комнате не будет.
Она смотрела на меня. И вдруг я увидела – она поняла, что проиграла. Не злится. Не торгуется. Просто – поняла.
– Веруся.
– И это последнее. Если будет ещё одно ходатайство о переносе – я снимаю с себя любые обязательства по визитам. Всё.
Я встала. Чай я не выпила. Чашка стояла, как стояла.
В прихожей я обернулась.
– Передайте Геннадию Петровичу. Что я к нему приеду в субботу. С Тимошей.
И вышла.
***
В субботу я приехала. Тамара открыла. Молча. Кивнула. Прошла на кухню и закрыла там дверь.
Свёкор лежал у окна. Он был ещё тише. Тимоша побежал к нему сразу.
– Дедушка!
– Малыш.
Я села на стул у его кровати. Тимоша забрался на одеяло. Достал машинку.
– Дедушка, я тебе её перекрашу. У меня краски есть. Зелёные.
– Зелёным – хорошо. Я люблю зелёный.
Геннадий Петрович посмотрел на меня. Слабо.
– Веруся. Спасибо.
– За что.
– Что приехала. Без неё. Я слышал.
Я кивнула.
– Геннадий Петрович. Я хочу сказать. Я не сержусь на вас.
– Я знаю.
– И на Тимошу не повлияет. Ничто. Он будет к вам приезжать.
– Я недолго, Веруся.
– Сколько успеете.
Он закрыл глаза. На секунду я подумала, что – всё. Но он открыл их снова.
– Машинку перекрасим, ладно, малыш?
– Ладно, дедушка.
И я смотрела, как мой сын достаёт зелёную краску из коробки, как свёкор еле-еле, с долгими паузами, водит кисточкой по красным колёсам. Как они становятся зелёными. Как Тимоша поддерживает машинку, чтобы она не вертелась.
Я смотрела и думала о том, как просто всё вдруг стало.
Тимоша будет видеть деда. Я закончу раздел. Тамара будет жить со своей правдой. Олег – со своей. Я – со своей. И мы все, наверное, по-своему правы в каких-то углах. А по-настоящему – уже неважно.
Через час, когда мы уезжали, Тамара вышла из кухни. Стояла у двери в прихожую. Смотрела, как Тимоша обувается. Потом сказала:
– Веруся.
– Да.
– Я кольцо снимать не буду. Не дождётесь.
Я улыбнулась. Не зло. Устало.
– Я и не прошу.
В лифте Тимоша держал в одной руке машинку – ещё с не до конца просохшими зелёными колёсами. В другой – мою руку. Машинка пахла свежей краской.
– Мама.
– Что, малыш?
– А мы к дедушке ещё приедем?
– Приедем. Ещё много-много раз.
Он подумал. Лифт спускался.
– А баба Тамара нам чай нальёт?
– Не знаю, малыш.
– А давай в кафе пойдём. Там вкусней.
Я посмотрела на него. У него лицо было простое и спокойное. У детей в пять лет ещё нет совести в том смысле, как у нас.
– Давай в кафе.
Лифт открылся, мы вышли. Во дворе стоял запах майских листьев и шашлыков с балконов. Машинка пахла зелёной краской. Тимоша держал её в руке.
Я подумала: вот это и есть то, что у меня осталось. Сын, машинка с зелёными колёсами и моя половина того, что я заработала.
И этого, на самом деле, достаточно.
Решение по разделу вышло через две недели. Я получила свою долю. Через месяц Геннадия Петровича не стало – тихо, у окна, как лежал. На прощание я приехала с Тимошей. Тамара была в чёрном платке. Она кивнула мне через зал. Я ответила тем же жестом.
Тимоша держал зелёную машинку. Он положил её на стул возле деда. И сел рядом.
А вечером, когда мы уже были дома, он спросил:
– Мам, а где теперь мой дедушка живёт?
– У нас, малыш. В нас.
– А у бабы Тамары?
– У бабы Тамары – по-своему.
И я подумала – у каждого по-своему. И это, наверное, нормально. У каждого своя половина.