Электричка опаздывала на двадцать минут, потом ещё на пятнадцать. Я стояла на платформе с двумя пакетами продуктов — арбуз, зелень, творог, то-сё — и смотрела на убегающие рельсы. Июльский вечер был душным даже здесь, за городом. Волосы прилипли к шее.
Серёжа не знал, что я приеду. Мы договаривались на воскресенье, а сегодня была пятница. Но начальник неожиданно отпустил всех в три, Ленка позвонила и сказала, что не сможет встретиться, и я подумала — ну и чудесно. Поеду на дачу, подышу, искупаюсь в бочке, пожарю кабачки.
Серёжа был там с четверга. Взял инструменты, обещал починить забор и покрасить ставни. Я ещё удивилась — он вообще-то не большой поклонник физического труда. Но идею одобрила. Хозяйство запустили, пора заняться.
Такси от станции ехало минут семь. Водитель молчал, я молчала. За окном мелькали сосны, потом огороды, потом наш переулок — тихий, зелёный, пахнущий смородиной.
— Здесь, — сказала я, когда увидела наш забор.
Вышла, расплатилась, подняла пакеты. И только тогда обратила внимание на веранду.
Веранда у нас застеклённая, старая, с деревянными рамами. Мы всегда ужинали там летом — оставляли окна открытыми, жгли свечи, чтобы комары не лезли. Вот и сейчас горели свечи. Две. На столе что-то стояло. Бутылка. Бокалы.
Я остановилась прямо у калитки.
Напротив Серёжи сидела женщина.
Тёмные волосы. Что-то светлое на плечах. Она смеялась — я видела, как запрокинулась её голова. Серёжа что-то говорил, наклонившись чуть вперёд. Так, как он наклонялся, когда хотел произвести впечатление. Я эту позу знала наизусть.
Пакеты стали очень тяжёлыми.
Я не вошла. Просто стояла и смотрела сквозь прутья калитки, как в моём доме, на моей веранде, при моих свечах мой муж устроил ужин при свечах для кого-то другого.
Арбуз в пакете давил на руку.
Что-то внутри у меня очень тихо, очень аккуратно — ёкнуло.
Уйти или войти — я так и не решила ещё секунд тридцать.
Потом положила пакеты прямо у забора — на землю, в траву — и медленно достала телефон. Позвонила подруге Томке. Та ответила после второго гудка.
— Ты где? — спросила я.
— Дома. А что?
— Ничего. Просто так.
Я помолчала.
— Том, у тебя бывает такое... видишь что-то и не понимаешь — это ты видишь или тебе кажется?
— Оля, ты выпила?
— Нет ещё. — Я посмотрела на веранду. Женщина что-то протянула Серёже через стол. Он взял. — Нет, Том. Трезвая абсолютно.
— Что случилось?
— Не знаю пока, — честно сказала я и нажала отбой.
Потом подобрала пакеты. Открыла калитку — она у нас скрипит, давно надо смазать, но руки не доходят. Серёжа обещал. Не дошли и его руки.
Скрипнула калитка.
На веранде замолчали.
Я шла по дорожке медленно, потому что арбуз действительно был тяжёлым. Или мне так казалось. Под ногами хрустел гравий. В кустах кто-то трещал — кузнечик или сверчок, я никогда их не различала.
Дверь на веранду была открыта.
Я вошла.
Серёжа смотрел на меня так, словно я была привидением. Лицо у него стало совершенно белым — я такое видела один раз, когда он попал в мелкую аварию и позвонил мне с трассы.
Женщина напротив него не побледнела. Она смотрела с каким-то странным выражением — не виноватым, не испуганным. Скорее... растерянным. Как человек, которому задали вопрос на чужом языке.
Лет сорока пяти. Аккуратная стрижка. Серёжин возраст, наш возраст. На плечах — лёгкий шарф.
— Оля, — сказал Серёжа.
— Серёжа, — сказала я.
Я поставила пакеты на пол — прямо там, у двери — и посмотрела на стол. Паштет, помидоры, нарезанный хлеб. Початая бутылка вина. Два бокала. Свечи — мои свечи из комода, я их берегла для особых случаев.
— Оля, это... — начал он.
— Подожди, — сказала я.
Он замолчал.
Я взяла со стола пустой бокал — третий стоял на полке, я его видела — налила себе вина. Вино было красным. Хорошим, судя по этикетке. Не из наших запасов.
Сделала глоток.
Женщина напротив по-прежнему молчала.
— Ну, — сказала я наконец и посмотрела на Серёжу. — Представь нас.
Серёжу звали Сергей Олегович Ветров, сорок семь лет, инженер-проектировщик, мой муж девятнадцать лет. Я думала, что знаю его как облупленного. Его привычку дочитывать книги до конца, даже если не нравится. Его манеру класть ключи всегда не туда. Его неумение готовить что-либо, кроме яичницы и макарон.
Женщину звали Наташа.
— Наталья Викторовна, — уточнила она сама, без спроса. Голос у неё был ровный. — Дочь Виктора Семёновича. Соседнего участка.
Я посмотрела на неё. Потом на Серёжу.
— Виктора Семёновича, — повторила я медленно.
— Он умер в мае, — сказал Серёжа. Голос у него был странным. — Оля, она приехала разбирать вещи. Одна. Я... предложил поужинать. Она одна там, понимаешь?
Я понимала. Или старалась понять.
Виктор Семёнович — это был дед с клюкой. Восемьдесят два года, бывший военный, разводил георгины. Мы здоровались через забор. Я иногда передавала ему пирожки — нет, не пирожки, запрещено, — передавала ему варенье. Он был один, без родственников, мы так думали.
— В мае? — переспросила я.
— Я не успел сказать, — сказал Серёжа. — Ты всё время была занята. Потом забыл. Потом...
— Потом забыл, — повторила я.
Наталья Викторовна смотрела в свой бокал.
— Простите, — сказала она тихо. — Я не хотела создавать неловкость. Он просто... был добр. Пригласил. Я отказывалась, но он настоял.
Я посмотрела на Серёжу.
Серёжа смотрел на меня с видом человека, который не знает — оправдываться или обидеться.
— Ладно, — сказала я после паузы и взяла пакет с продуктами. — Наталья Викторовна, вы любите творог со сметаной?
Она осталась ещё на час.
Мы сидели втроём, ели помидоры, говорили о Викторе Семёновиче — оказывается, он был удивительным человеком, объездил полмира, знал три языка, держал это в себе так глубоко, что соседи и не догадывались. Наташа рассказывала, иногда смеялась, иногда замолкала на секунду.
Я слушала и думала о том, как стояла у калитки с арбузом.
Потом она ушла. Серёжа проводил её до калитки — её калитки, соседней — и вернулся. Сел напротив меня. Свечи уже почти догорели.
— Ты мне не доверяешь, — сказал он.
— Я тебе доверяю.
— Но ты стояла у забора и смотрела.
— Стояла, — согласилась я. — И смотрела. Потому что увидела свечи и бокалы и незнакомую женщину. Любая бы постояла.
Он помолчал.
— Наверное, — сказал он наконец.
— Серёж. — Я отложила вилку. — Ты правда забыл про Виктора Семёновича? Или не хотел говорить?
Он поднял на меня глаза.
— Не знаю, — сказал он. — Честно — не знаю.
Я смотрела на него. На эти руки, которые я знала девятнадцать лет. На эту привычную складку между бровями.
— Хорошо, — сказала я медленно. — Тогда расскажи мне — почему ты забываешь вещи, которые важны. Не только это. Вообще.
Он снова замолчал. Долго.
Потом сказал:
— Потому что я боюсь, что если скажу — ты начнёшь беспокоиться. И будешь смотреть на меня вот так.
— Как — вот так?
— Как сейчас.
Свеча мигнула и погасла. Осталась одна.
— Серёжа, — сказала я тихо. — Что именно ты мне не говоришь? Не только про соседа.
Он взял свой бокал. Поставил обратно. Провёл пальцем по ножке.
— Помнишь, я в феврале ездил на обследование? Говорил — плановое.
К горлу у меня подступил комок.
— Помню.
— Это было не совсем плановое, — сказал он. — Оля, я давно хочу тебе сказать. Но каждый раз...
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри меня всё замерло. Февраль. Обследование. «Не совсем плановое».
Девятнадцать лет рядом — и я ничего не знала.
Конец 1 части. Продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть →