Каждое воскресенье в семь часов вечера в квартире на улице Гагарина происходило событие, которое называлось «семейный ужин», и избежать его было невозможно.
В течение шести лет брака с Олегом Вера честно пыталась полюбить семейные традиции вместе с массивной фигурой её свёкра: мужчины под два метра ростом, с крупными, шумно дышащими ноздрями и густыми, пепельными, как старая шуба, волосами.
Звали его Анатолий Павлович. В семье мужчину звали просто «Батя» — с уважением, переходящим в трепет.
При появлении свекра Веру передергивало. Анатолий Павлович не мог сидеть спокойно на одном месте и постоянно издавал какие-то звуки.
В тот вечер Вера, как всегда, продумала меню до мелочей. Свекольник с хреном, картофельное суфле с грибами и домашний пирог с брусникой.
Она расставила тарелки, сложила салфетки лебедями и поставила хрустальный графин.
— Умница, сноха, — крякнул Анатолий Павлович, входя на кухню. Он не снял свою толстую вязаную кофту, хотя на улице были тепло, а в квартире работали батареи. — Кормишь нас, как на убой.
— Здравствуйте, Анатолий Павлович, — улыбнулась Вера, краем глаза следя за его правой рукой, которая нырнула в седой ежик на затылке, сделала круговое движение, и перхоть опустилась на плечо кофты.
— Жара что-то на улице, а вроде октябрь, — прокомментировал Анатолий Павлович, стряхивая ее на пол. — Ну чего встала? Давай садись, Олега зови.
Вера повернулась к плите и судорожно выдохнула. Она знала, что сейчас начнется.
Следующим актом обычно шли уши. Анатолий Павлович любил прокручивать в ухе мизинцем, как штопором, и после этого внимательно разглядывать палец на свет. Потом — зубы.
Она поставила суп на стол. Олег, её муж, вошел с радостным видом. Он любил отца и не замечал его привычек. Олег чмокнул Веру в макушку, сел напротив Анатолия Павловича и сразу же потянулся к хлебу.
— Батя, как жизнь? На даче чего?
— Да крышу перекрываю, — ответил Анатолий Павлович, берясь за ложку.
Однако вместо того чтобы начать есть, он снова почесал бровь. Потом переносицу. Потом, как бы невзначай, запустил указательный палец глубоко в левый слуховой проход и начал совершать возвратно-поступательные движения.
Вера опустила глаза в свою тарелку. Свекольник оказался невыносимо красным, как кровь. Она услышала легкое влажное «чпок» — это палец покинул ухо.
— Так перекрываю, — продолжил Анатолий Павлович, с наслаждением разглядывая ноготь. — И сосед этот, Серый... Олег, ты его знаешь... Свинью купил. Ну я ему... — он замолчал, потому что переключился на другую задачу.
Анатолий Павлович отложил ложку, открыл рот и согнутым пальцем решительно полез между коренными зубами.
Он ковырялся долго и целеустремленно, издавая влажные, чавкающие звуки. Вера смотрела на свою тарелку и чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.
— Олежек, — тихо сказала она. — Передай мне салфетницу, пожалуйста.
Олег передал. Он даже не заметил маневра отца. Для него это было так же естественно, как дыхание.
— ...Ну я ему говорю: «Серый, ты либо свинью продавай, либо крышу чини», — Анатолий Павлович наконец извлек из зуба нечто микроскопическое, удовлетворенно хмыкнул и вытер палец о собственную штанину. — А он мне про границы участка. С дуба рухнул, да? Вера, чего не ешь? Ты худая, как щепка.
— Спасибо, я наелась, — ответила сноха, комкая салфетку.
Она поняла, что сегодня это случилось раньше обычного. Обычно она выдерживала до второго блюда.
Но сегодня, после комбинации «чесотка-уши-зубы-и-теперь-снова-чесотка», её желудок сжался в кулак.
— Вера, ты чего побледнела? — спросил Олег с набитым ртом. — Ты ешь давай...
— Не хочу, — сквозь зубы сказала она.
Анатолий Павлович тем временем увлекся. Он расстегнул верхнюю пуговицу кофты и принялся чесать грудь.
При этом мужчина громко, с хрипотцой, рассказывал, как вчера смотрел «Поле чудес» и как Якубович «совсем старый стал, а все туда же — в пиджаке заплывшем».
Крошки от хлеба разлетались во все стороны. Ложка стучала о край тарелки, создавая ритм, под который Вере хотелось завыть.
Она попыталась спасти ситуацию. Достала из духовки пирог. Золотистая корочка, терпкий запах брусники и ванили.
— Анатолий Павлович, я вам кусочек с краю? С хрустящей корочкой?
— Давай, сноха, — оживился свекор. Он вытер губы тыльной стороной ладони, потом — и это был новый, доселе невиданный уровень — он чихнул прямо в кулак, разжал его, посмотрел на ладонь, будто проверяя результат, и тут же схватил этой же ладонью кусок пирога.
Вера встала. Стул с глухим стуком отъехал назад.
— Я сейчас, — сказала она сдавленным голосом и вышла в коридор.
В прихожей она прислонилась лбом к прохладной стене. Вдох. Выдох. Ей было тридцать два года.
Она пережила защиту диссертации, увольнение, смерть матери, переезд в новую квартиру. Но эти воскресные вечера ломали её.
Из кухни доносился бас Анатолия Павловича: «...а она мне: «Толя, ты бы помылся». Зачем мыться, если я завтра в гараж поеду? Дурь бабья...»
Через три минуты в коридор вышел Олег. Он выглядел встревоженным, но не понимающим.
— Вера, ты чего? Живот? Грипп? — он протянул руку к её лбу.
— Не трогай, — тихо сказала она.
Олег обиженно опустил руку.
— Что за истерика? Батя обижается. Говорит: «Не нравится с нами сидеть».
Вера медленно повернулась к мужу. Её глаза были сухими и блестящими, как стекло.
— Олег, — сказала она голосом учительницы на уроке литературы. — Твой отец, Анатолий Павлович, за последние двадцать минут совершил пятнадцать манипуляций, которые в цивилизованном мире считаются несовместимыми с приемом пищи. Он почесал голову, уши, грудь, ковырялся в зубах, чихал в руку и вытирал остатки жизни о свои штаны. Потом взял пирог, который я пекла три часа, этой же рукой. Ты предлагаешь мне сесть за этот стол?
— Да ладно, он же старый, — Олег почесал затылок. — Он всю жизнь так ест. И ничего, жив-здоров.
— А я? — спросила Вера. — Я тоже хочу быть жива-здорова и не хочу смотреть на это, пока ем.
— Ты могла бы быть помягче. Он мой отец. Мы всей семьей едим.
— Мы — не семья, Олег. Мы — два человека, которые пытаются не смотреть на третьего, пока он… — она замолчала, подбирая слово. — ... чешется...
В этот момент на пороге кухни появился сам Анатолий Павлович. Он стоял, держа в руке остатки пирога, и жевал с открытым ртом, так что было видно серую кашицу.
— Я ухожу, — сказал он громко, выплевывая крошку. — Раз меня тут не ждали. Вера, ты, конечно, образованная, но одну тефтелину съесть не можешь, если я за ухом почесал. Тьфу.
Он развернулся, тяжело затопал в коридор, надел свои валенки (в октябре) и вышел. Олег посмотрел на закрытую дверь, потом на Веру.
— Ну и что это было?
— Это была попытка сохранить остатки моей психики, — ответила Вера. — Твой отец негигиеничен. Я не могу это есть. Я не могу на это смотреть. И я не буду больше сидеть с ним за одним столом.
— Значит, так, — Олег сложил руки на груди. — Если ты не садишься с моим отцом, значит, ты не садишься со мной. Папа нам половину квартиры отдал, если ты не забыла! Он…
— Он отдал нам квартиру, потому что они с матерью развелись, и ему нужен был кто-то, кто будет варить борщи и терпеть его выходки! — выпалила Вера.
Наступила тишина. Вера села на банкетку в коридоре, закрыла лицо руками.
— Прости, — сказала она. — Я не хотела про квартиру.
— И я не хотел, — глухо ответил Олег. — Но ты, Вера, перегибаешь. Ну старый человек. Ну привычки. Можно и потерпеть...
— Ты смеешься? — она подняла глаза. — Он вчера вытер испачканный сметаной палец о мое кружево на телевизоре. Моё! Венское! Кружево! Потому что ему было лень встать за салфеткой.
— Мог бы и хуже, — пожал плечами Олег. — Мог бы об тебя вытереть.
Вера встала. Её трясло.
— Знаешь что. Я сегодня буду спать там, где никто не чешет затылок над моим ужином.
— Где? — усмехнулся Олег.
— Тогда я позвоню подруге, — ответила Вера, натягивая куртку. — Она поймет. Потому что у её свекра другая проблема — он сморкается в скатерть. И Света спит отдельно уже полгода от мужа. И жива, и замужем.
Вера вышла. Оставшись один, Олег сел на диван, взял телефон и долго смотрел на пустой экран.
Потом написал отцу: «Бать, ты бы за столом поменьше в ушах ковырялся, а? Вера ушла из-за этого».
Через минуту пришел ответ: «И слава Богу. Найдем другую. А то эта с пирогами своими — одни бактерии. Я в ее годы коней на скаку останавливал, а не над пирогами трясся. Завтра приходи, я щей наварил. Пальчики оближешь».
Олег выключил телефон и почувствовал, что, кажется, совершил какую-то непоправимую глупость, встав на сторону отца.
*****
В такси Вера смотрела на огни города и думала о том, что любовь — это не когда вы не замечаете недостатков. Любовь — это когда вы договариваетесь о правилах.
Она написала Олегу короткое сообщение: «Я хочу пожить отдельно». И добавила эмодзи — вилку и нож, сложенные крест-накрест, как два меча перед битвой.
Через три дня они с Олегом нашли компромисс: семейные обеды стали проходить в гостиной, за длинным столом, где Вера сидела на одном конце, Анатолий Павлович — на другом, а между ними ставили букет хризантем.
Свекор по-прежнему чесал голову, ковырялся в ушах и капал борщом на скатерть. Но теперь Вера могла смотреть на цветы, а не на него.