Эту историю я передаю слово в слово, как услышала от своего знакомого Алексея. Мужик он основательный, не фантазёр, и когда он рассказывал, у самого мурашки по рукам бегали — я видела.
«К нам на предприятие приехали специалисты из другого региона, наладчики сложного оборудования. Работали они у нас неделю. И определили мне в напарники мужика из их бригады — Толика. Душа-человек, я тебе скажу. Весёлый, добрый, внимательный, умный — мы с ним за эти дни сработались так, будто сто лет друг друга знали. И технику свою знал досконально, и анекдот всегда к месту ввернёт, и если видел, что я устал — сам за двоих впрягался, мол, «давай, Лёха, передохни, я тут дожму».
И вот неделя катилась к концу, вечер пятницы. Толик и говорит: «Лёха, давай отметим и знакомство, и конец командировки. Приходи ко мне на съёмную квартиру, ничего с собой не бери — я всё куплю, всё приготовлю, всё на мне». Я согласился, конечно. А он вдруг добавляет, и таким серьёзным тоном, какого я за всю неделю от него не слышал: «Алексей, я тебя об одной вещи попрошу. Когда я буду тебя о чём-то просить — не соглашайся. Ни на что. Очень тебя прошу. Как бы ни уговаривал — стой на своём». Я даже опешил. Спрашиваю: «Толь, ты о чём вообще? Что просить-то будешь?» А он только головой мотнул: «Неважно. Просто запомни. И будь как скала, когда момент настанет».
Признаться, я весь день голову ломал — что за странная просьба. Может, денег занять хочет крупную сумму? Или в долю какую позвать? Перебрал вариантов десяток, но ни один не клеился. Вечером пришёл к нему на квартиру, как договаривались.
Стол был накрыт — я аж присвистнул. Водка, хороший коньяк, минералка, сок. Нарезка мясная, овощная, сыр нескольких сортов, селёдочка под луком, а на плите картошечка в мундире доваривалась, пар такой душистый шёл. Толик хлопочет, бегает от плиты к столу, гостеприимный — всё подкладывает, ухаживает. Сели. Выпили по первой, по второй. Разговоры пошли обычные, мужицкие: о работе, о начальстве нашем бестолковом. Всё ладно, всё гладко. О родном своём городе рассказывал, о женщинах — и бывших, и нынешней. Всё по делу, всё душевно, как мужик с мужиком. Я уже и про ту странную просьбу подзабыл — мало ли, показалось человеку что-то.
Потом ещё по стопочке, ещё. Стало весело. Анекдоты пошли, смешные истории из жизни. Даже петь пытались — и ведь получилось, спели пару куплетов чего-то душевного, то ли «Коня», то ли про Атамана. И всё это время — никаких тебе просьб. Вообще. Я уж решил: пронесло. Бывает же — надумает человек себе невесть что.
И вот сидим мы уже расслабленные, разомлевшие, и вдруг Толик наклоняется ко мне через стол, прямо к уху, и шёпотом, но таким — не своим каким-то, будто со слюной шёпотом — говорит: «Сними крестик. Лёха, сними… Давай помогу, цепочку подцепить — я аккуратно…»
И я ему в глаза глянул. У меня всё внутри оборвалось. Честное слово — я увидел в его глазах чертят. Не в переносном смысле, не померещилось спьяну. Глаза у него стали другие. Глубина в них открылась какая-то жуткая, и в этой глубине — они. Маленькие, весёлые такой бесовской радостью. «Сними крест, Лёха! — он уже почти кричит. — Ты знаешь, как весело будет! Ух, весело!»
И понеслось. Я сидел на стуле, вжавшись спиной в стену, а он вокруг меня бегал — по полу, потом на диван запрыгнул, пружины заскрипели, потом по стульям скакал с ловкостью нечеловеческой. «Сними крест, Лёха, ну сними!» И смех у него стал — не его смех, заливистый какой-то, с подвизгом. Честно скажу: я был пьян, но в один момент меня будто ледяной водой окатило. Отрезвел моментально. Господи, думаю, вот о чём он предупреждал. Он же сам просил не соглашаться — а он наверняка знал, что с ним такое случается. Никогда ни о чём таком не слышал, но вот оно — прямо передо мной. За душой моей пришли.
Надо отметить, я мужик не хилый — рост под два метра, и силушка пока есть. Смотрю я на это беснование, а в груди держу: нет, не сниму. Хоть убей. Он вокруг скачет, на четвереньках по столу пробежался, посуда зазвенела — а сам всё про крест орёт. Это длилось, наверное, около часа. Силы мои были на исходе — не физические, душевные. Давил он на меня чем-то, что словами не описать. Липкий страх, тоска смертная вдруг накатывали.
И тут меня осенило. Была у меня на шее, кроме креста, ещё одна вещь — образок Георгия Победоносца на простой верёвочке. Я его после армии с первой чеченской ношу не снимая, он мне дороже золота. Я встал резко, перехватил Толика за плечи — а он лёгкий стал, как пустой, и вертелся, уворачивался — и поволок я его в ванную. Там холодной водой плеснул ему в лицо раз, другой — он захрипел, задёргался. А я свободной рукой стянул с себя верёвочку с Георгием Победоносцем и через голову ему надел. На грудь легла иконка — и всё.
Тишина. Толик обмяк у меня в руках. Сполз по кафельной стене, уткнулся лицом в колени и заплакал. Тихо так, горько, как ребёнок. «Ты только не снимай сегодня, завтра заберёшь. Спасибо тебе».
Я его поднял, довёл до дивана, укрыл курткой. Посидел с ним, пока он не заснул. На столе — разгром, бутылка опрокинута, нарезка по скатерти размётана. Утром он пришёл ко мне на работу — бледный, глаза в землю. Молча снял с шеи образок, мне в ладонь вложил. Обнял меня — и ни слова. Только у двери обернулся и сказал: «Ты же понимаешь, Лёха, я не из плохих людей. Оно просто приходит, когда внутрь пустоту допускаю. А ты крепкий. Спасибо тебе, что устоял».
. «Ты, — говорю, — Толя, главное — сам держись теперь. И образок носи, какой на душу ляжет». Он кивнул и ушёл. Больше мы не виделись. Но я ту ночь до сих пор помню — и Георгия на той верёвочке с тех пор на другую, покрепче, перевязал. На всякий случай».
Вот такую историю рассказал мне Алексей. Молчал потом полминуты, смотрел в тёмное окно и добавил: «Самое жуткое — не то, что он скакал. А то, что в глазах у него в тот момент действительно черти бесились . И это они очень хотели, чтобы я снял крест».