Это случилось в самый обычный дачный сезон — тот, когда электрички всегда забиты до отказа. Люди стоят в проходах, держат в руках лопаты, рассаду, ведра, коробки с удобрениями и пакетами земли. Воздух пахнет весной, влажной землёй и усталостью города, который на выходные пытается сбежать за пределы себя.
Я ехала на дачу одна. Утро было странно тихим, но я не придала этому значения.
На станции электричка подошла почти бесшумно. И только когда двери открылись, я поняла, что что-то не так.
В вагоне… не было никого.
Совсем.
Ни дачников. Ни сумок. Ни голосов. Ни привычного гула. Только пустые сиденья и мерное гудение света под потолком, который иногда мигал, будто не был уверен, что вообще должен работать.
Я остановилась на секунду, но потом всё же зашла. Решила, что это какой-то сбой расписания или просто редкий утренний рейс.
Села у окна.
Поезд тронулся.
И тишина внутри стала ещё тяжелее.
Я помню, как смотрела на пустые отражения в стекле и думала, что даже странно — такая электричка и абсолютно никого.
И именно тогда дверь вагона открылась.
Без остановки.
Без объявления.
И в вагон вошла женщина.
Я не слышала шагов, хотя должна была.
Она прошла мимо пустых рядов и села прямо напротив меня — хотя вокруг было десятки свободных мест.
Сначала она просто молчала.
Потом улыбнулась.
И начала говорить.
Слишком спокойно, слишком уверенно, будто мы давно знакомы.
Она рассказывала свою жизнь — обрывками, странными фразами, которые не всегда складывались в смысл. О доме, который «перестал быть её», о дороге, которая «не должна была её отпускать», о поездах, которые «едут не туда, куда показывают таблички».
Я сначала слушала из вежливости.
Потом — просто потому что голос её был странный, затягивающий, как будто он звучал не в вагоне, а прямо у меня в голове.
И всё это время она повторяла одну и ту же фразу:
— Тебе не нужно ехать в этой электричке. Выйди на любой станции. Только не до конца.
Я начала раздражаться.
Это звучало как бред.
Я даже отвернулась к окну.
Но женщина продолжала говорить, не повышая голоса, будто знала, что я всё равно слышу.
И чем ближе мы подъезжали к моей станции, тем сильнее становилось ощущение, что воздух в вагоне сгущается.
Станция за станцией.
Пустота за окном становилась всё более неправильной.
И вдруг она замолчала.
Совсем.
Я повернулась.
И увидела, что её лицо изменилось.
Не постепенно.
Не как у живого человека.
А резко.
Словно кто-то «переключил» его.
Кожа стала слишком бледной, черты — резкими, вытянутыми, почти не человеческими. Глаза потемнели так, будто в них исчез свет. И улыбка — теперь уже не улыбка — расползлась слишком широко.
Я не успела даже вдохнуть.
Она наклонилась вперёд и закричала.
Голос был не женский.
И не человеческий.
— УБИРАЙСЯ ОТСЮДА!
В этот момент поезд уже замедлялся у моей остановки.
Я не думала.
Я просто вскочила и побежала.
Двери открылись, и я вылетела на платформу, едва не падая.
Голова закружилась.
Мир будто на секунду потерял резкость.
Я зажмурилась…
И в следующую секунду всё исчезло.
Я открыла глаза.
Сначала — белый свет.
Потом — запах антисептика.
И голос.
— Мамочка… ты очнулась!
Передо мной сидела моя дочь.
Она плакала и одновременно улыбалась, сжимая мою руку.
Потом я увидела врачей.
Суету.
Аппараты.
И удивление в их взглядах.
Оказалось, что никакой электрички не было.
Я вышла из подъезда, споткнулась на ступеньке и ударилась головой.
Меня нашли соседи.
Вызвали скорую.
Я была без сознания почти сутки.
Когда я позже рассказала врачам, что помню поезд и женщину в пустом вагоне, они переглянулись и ничего не ответили.
Только один из них тихо сказал:
— При сильной травме мозга бывают очень реалистичные «переходные сценарии сознания».
Но я знаю одно.
Я помню, как она кричала.
И самое страшное — не её лицо.
А то, что до самой последней секунды она пыталась заставить меня выйти.
Будто знала, что если я доеду до конца…
я уже не проснусь.