– Лидия Михайловна, вы мне характеристику на аттестацию подпишете? К пятнице надо.
Танюша стояла в дверях кабинета. В руках папка, в папке распечатка – уже готовая, ей оставалось только подписать.
– Конечно, Тань. Давай.
Лидия Михайловна взяла ручку. Та самая, перьевая, мужнина.
– И вот тут ещё. Спасибо, что вы у меня есть. Я без вас никуда.
Подписала, не читая.
Танюша забрала папку, поцеловала её в щёку. Каблуки зацокали по коридору.
На столе остался забытый Танюшин блокнот. Лидия Михайловна открыла – посмотреть, кому отдать.
На первой странице её рукой: «Жалоба – 14 июля. Подписи – Светлана, Наталья, Ольга».
– За Лидию Михайловну! За тридцать четыре года!
Танюша подняла бокал. Улыбалась так, будто у неё лицо к вискам пришили.
В актовом зале сада пахло пирогом и дешёвым освежителем воздуха. На столе лежал торт – большой, белый, с надписью «Спасибо за всё». Рядом цветы. Хризантемы. Целая охапка. Я смотрела на них и думала: на день рождения такие не дарят. Такие дарят на проводы.
Мне исполнилось шестьдесят семь третьего сентября. Юбилей решили отметить в саду – коллектив попросил. Я согласилась. Проработала здесь с двадцати трёх лет, тридцать четыре года заведующей – куда ж без коллектива.
А утром Зинаида, бухгалтер, отозвала меня в коридор.
– Лида, ты только не падай.
– Что такое?
– Бумага из района. Сад объединяют с тарасовским. С первого октября. Ты в курсе?
Я была не в курсе.
Зина смотрела в пол.
– Лида, ну я думала, тебе сказали.
В зале хлопали. Танюша произносила речь про «дорогую нашу наставницу». Кто-то сунул мне в руки большой букет. Воспитательница из младшей группы – девочка, совсем девочка, я её три года назад принимала, – вытирала глаза салфеткой.
И я поняла. Не на юбилее я. На проводах.
Шестьдесят семь – это не повод гнать. По закону я могу работать. И справки у меня – все. И аттестация в позапрошлом году была – высшая категория. А сад – мой сад – на районном смотре в прошлом году взял первое место. Я лично возила документы. Шесть часов в один конец, на автобусе.
Танюша всё говорила. Про эпоху. Про то, что я «целая школа». Про то, что без меня «никак».
Под столом у меня дрожали руки. Не сильно. Чуть-чуть. Так, что я положила их на колени и накрыла салфеткой.
– А теперь – торт!
Тётя Валя, повариха, понесла из кухни тарелки. Девочки засуетились. Чайник. Сахарница. Чашки – те самые, белые с синими точками, которые я покупала ещё в две тысячи десятом, когда нам списали все старые. Сорок штук. Я тогда сама ездила в Воронеж, на оптовку.
Я встала.
– Девочки. Спасибо. Я выпью чаю и побегу. Дочка ждёт, обещала к ней заехать.
– Лидия Михайловна, ну как же.
– Так, Танечка. Так. Спасибо всем.
Я выпила чай. Тёплый, сладкий, с лимоном. Сказала «спасибо» каждой по имени. Поцеловала тётю Валю в висок – мы с ней с девяносто пятого вместе. И вышла.
В коридоре стояла тишина. Дети были на тихом часу. Я прошла мимо младшей группы – дверь приоткрыта, видны спинки кроваток. У окна – Алёнка. Светина дочка. Спит, рот открыт. Я её знаю с двух лет, она меня бабой Лидой зовёт. Все они меня бабой Лидой зовут.
Пошла в кабинет.
На стене – грамоты. Тридцать четыре штуки, я их в этом году пересчитала, когда вешала новую. На столе – ежедневник, ручка, очки на цепочке. В углу – шкаф. Внутри за тридцать четыре года накопилось всё. Все приказы, все сметы, все заявления. Копии. Я всегда копировала. Привычка такая – чтоб потом не искать.
Я подошла к стене. Сняла одну рамку. Фото восемьдесят седьмого года. Выпуск. Я молодая, двадцать восемь лет, в синем платье. Дети передо мной – в матрёшечных костюмах, девочки в косынках. Праздник осени мы тогда делали. Платки сами шили, я с мамой ночами строчила. Мама ещё жива была.
Положила рамку в сумку. Больше ничего не взяла.
Стены остались голыми.
***
Зинаида позвонила вечером.
– Лида, сядь.
– Сижу.
– Жалобу в район написала Танюша. В июле.
В трубке шумело. У Зины старый стационарник, она его не меняет. Я держала трубку и считала точки на обоях. Раз, два, три. Уже до тридцати дошла, а Зина всё молчала.
– Лида, ты слышишь?
– Слышу.
– Написала, что ты не справляешься с электронной отчётностью. Что сад «требует обновления подходов». Что родители недовольны. Я лично документ видела – мне его в районо Маша показала, по-тихому. Восемнадцать подписей родителей собрала. За месяц.
Я сказала «спасибо» и положила трубку.
Десять лет я её учила. Танюша пришла в две тысячи шестнадцатом, после декрета, обычной воспитательницей в среднюю группу. Тихая была, в платочке. Через год я её сделала старшим воспитателем – она училась, корочки получила. А через три – помощницей по хозяйственной части. Я её возила на семинары, я её защищала перед родителями, когда она по молодости накосячила – забыла на прогулке варежки одного мальчика, мать орала на весь сад, я взяла на себя. И характеристику ей писала, когда она в район ходила за надбавкой.
Она всё это время молчала. Улыбалась, говорила «Лидия Михайловна, спасибо вам».
И в июле села и написала.
Восемнадцать подписей. То есть она ходила к родителям. Каждому объясняла. И никто из них мне не сказал. Ни Света, ни Наташа, ни Олина мама. Хотя мы каждое утро здоровались.
Я встала с дивана и пошла на кухню. Налила воды. Выпила. Ещё налила. Руки уже не дрожали. Они просто были чужие.
В кухне на холодильнике висел рисунок. Алёнкин. «Бабе Лиде от Алёнки». Девочка с шариком. Я этот рисунок ещё в мае повесила.
Сняла его и положила в ящик. Не порвала. Просто убрала.
В ту ночь не спала. Лежала и думала: тридцать четыре года. Это шесть выпусков по пять-шесть лет. Это больше шестисот детей. Сейчас приходят те, кого я в саду нянчила, со своими малышами. Витька Самохин – он у меня в восемьдесят восьмом был, теперь у него тут двое. Мне он каждое утро рукой машет через забор, когда на работу едет.
Что я ему теперь скажу.
А утром пошла в сад. Не на работу. Заявление написать. Шла не торопясь. Сентябрь, тепло, листья ещё зелёные. По дороге встретила Наташу – мать Гриши из старшей группы.
– Лидия Михайловна, а правда, что вы уходите?
Я остановилась.
– Правда, Наташа.
– Как же так. А кто теперь.
– Татьяна Сергеевна.
Наташа моргала. У неё было такое лицо, какое бывает, когда человек хочет соврать, но забыл что.
– Наташ, скажи. Тебе Танюша подписать давала?
– Лидия Михайловна, я.
– Просто скажи.
– Давала. Сказала – формальность, для отчётности. Говорит, вы сами хотите на пенсию.
Я кивнула. Сказала «спасибо» и пошла дальше.
В саду заявление приняли быстро. Танюша вышла навстречу. Лицо у неё было правильное – грустное. Она умеет.
– Лидия Михайловна, может, передумаете? Может, на четверть ставки, методистом.
– Не надо, Танечка. Подписывай.
Подписала. Не дрожала рука. И у неё, и у меня.
***
Дома я легла.
Утром встала, заварила чай, выпила, потом обратно в постель. Так три дня. Дочка Оля звонила – я говорила: «Всё хорошо, просто устала». Она поверила, у неё своих дел хватает, в райцентре, бухгалтер на двух работах.
На третий день в дверь позвонили. Я открыла – Танюша. С пакетом. В пакете торт – тот самый, недоеденный, с надписью «Спасибо за всё».
– Лидия Михайловна, можно?
Пустила.
Села она напротив, на табурет. Каблуки у неё были высокие, на полу плитка – цокали. Цокали и цокали, пока сидела.
– Лидия Михайловна, я понимаю, вы обижены. Но поймите и меня. Сад надо тащить вперёд. Электронная отчётность, новые программы, ФГОС обновился – вы же сами говорили, тяжело. Я не виновата, что время такое. Время другое, требования другие.
Я молчала.
– Я хотела как лучше. Чтоб без шума. Чтоб юбилей красиво, проводы. Цветы вон какие были.
Молчала.
– Лидия Михайловна, ну скажите же что-нибудь. Я же всё равно к вам как к матери.
Я подняла глаза.
– Танечка. Я понимаю.
Она выдохнула. Облегчённо.
– Я понимаю всё, что ты говоришь. Я не понимаю только – почему ты молчала десять лет?
Танюша открыла рот. Закрыла. Опять открыла.
– Я. Я думала.
– Десять лет ходила за мной с блокнотиком. Десять лет «Лидия Михайловна, как вы думаете». А в июле села и написала. Восемнадцать подписей. И ни разу мне в глаза.
– Я боялась.
– Ты не боялась. Ты ждала.
Встала. Подошла к двери. Открыла.
– Иди, Танечка. Торт забери, я не ем.
Она ушла. Каблуки по лестнице ещё долго цокали. Я слышала и считала. Семнадцать ступеней до площадки. Их считала, пока не стало тихо.
Села обратно на диван. Думала, заплачу. Не заплакала.
В тот же вечер позвонила Света – Алёнкина мать.
– Лидия Михайловна, простите, что беспокою. Алёнка вторую неделю в сад не идёт. Утром собираемся – и в слёзы. Спрашивает: где баба Лида. Я говорю – в отпуске. А она: «Не ври, мама, бабу Лиду уволили, мне Соня сказала». А Соня от своей мамы услышала. Не знаю, что делать. Может, поговорите с ней?
Я сказала, что поговорю.
Положила трубку и долго сидела.
И встала.
***
Утром открыла шкаф.
Тридцать четыре года. Папки по годам – синие, красные, чёрные. Я всегда заводила новую первого сентября. Внутри – копии. Все приказы, все акты, все сметы. Письма в районо. И ответы оттуда. Списки детей. Списки родителей. Подписи. Даты.
Я искала тарасовский сад. Папка две тысячи двадцать третьего. Та проверка, после которой их признали «малокомплектными». Мы тогда им помогали – я возила методичку, делилась программой. У меня осталась копия акта.
В акте было написано: в тарасовском саду двенадцать детей. Помещение требует ремонта. Газовое отопление неисправно.
Я открыла свою папку – две тысячи двадцать пятый. У меня в саду – пятьдесят три ребёнка. На сентябрь две тысячи двадцать шестого – уже шестьдесят один. Ремонт мы сделали в позапрошлом году, отчитались. Котельная новая, в две тысячи двадцать втором ставили.
И вот – «объединение». Объединяют большой сад с маленьким. Заведующей оставляют ту, что в маленьком. Логика – какая?
Я посмотрела бумагу о реорганизации. Подпись Ирины Сергеевны, заведующей районо. Дата – пятнадцатое августа. То есть жалобу от Танюши приняли в июле, а решение об «оптимизации» – через две недели. Без проверки на месте. Без комиссии. Без меня.
Я взяла лист бумаги. Не тетрадный – хороший, белый. Достала ручку. Не шариковую – перьевую, у меня от мужа осталась.
И начала писать.
«В Управление образования. От Беловой Лидии Михайловны, заведующей МКДОУ «Берёзка» с тысяча девятьсот девяносто второго года. По существу принятого решения о реорганизации.»
Писала неделю. Не торопясь. Каждый день по два-три часа. Без эмоций, без жалоб, без слов «как же так». Только цифры. Только даты. Только подписи.
Приложила копии. Восемнадцать листов: акты, сметы, отчёты, грамоты. Сравнительная таблица: сад «Берёзка» и сад «Колосок». Дети, площади, состояние помещений, годы последнего ремонта, аттестация педагогов.
Дочка Оля приехала в выходные. Увидела стол.
– Мам, ты что делаешь?
– Письмо пишу.
– Кому?
– В район.
– Зачем? Тебя же не вернёшь. Ты сама сказала – не хочешь.
Я отложила ручку.
– Оль. Я не для возврата.
– А для чего?
– Чтобы тридцать четыре года не превратились в анекдот. «Уволили старушку, она и ушла». Я не старушка. Я заведующая. Тридцать четыре года.
Оля молчала.
– Мам, а если ничего не изменится?
– Не изменится – ладно. Но я напишу. Чтоб они знали: я знаю.
– А если Танюшу снимут?
– Не снимут. Не за что официально. Но в личном деле у Ирины Сергеевны останется бумага. И у Танюши останется. Тоже – на всю жизнь.
Оля смотрела на меня и моргала. Как Наташа тогда.
– Мам, ты думаешь, это правильно? В шестьдесят семь? После всего? Это же.
– Что – это же?
– Ну. Как будто месть.
Я закрыла папку.
– Оля. Тридцать четыре года я писала бумаги. Каждую делала по правилам. У меня в шкафу – всё. Я не мщу. Я просто отдаю им то, что они просили. Документы.
Дочка ушла на кухню. Гремела чайником. Я слышала – она там плачет. Не пошла её успокаивать. Сидела и заклеивала конверт.
Оля уехала вечером. Поцеловала меня в макушку. Сказала: «Мам, ты только не сломайся».
Я кивнула. Я уже не ломалась.
***
Прошло три месяца.
Проверка из района пришла в октябре. Через две недели после моего письма. Приехали трое – не Ирина Сергеевна, рангом ниже. Ходили по саду полдня, смотрели документы, говорили с воспитателями. Танюша, мне рассказали, в тот вечер плакала в кабинете – моём бывшем кабинете, на моём бывшем стуле.
Решение пришло в ноябре. Сад «Берёзка» оставили самостоятельным. «Реорганизация признана преждевременной». Танюше – выговор «за нарушение этики служебного поведения». Не сняли. Подписей собирала по правилам – формально не подкопаешься.
Ирине Сергеевне из районо – ничего. Только осадок в личном деле. А он остаётся.
Через неделю позвонила сама Ирина Сергеевна.
– Лидия Михайловна, может быть, вернётесь? Хотя бы методистом, на полставки. С сохранением всех.
– Спасибо. Не вернусь.
– Ну вы подумайте. Сад – ваш.
– Был мой. Теперь Татьяны Сергеевны. Удачи ей.
И положила трубку.
В библиотеку я пошла в декабре. Полставки – двенадцать тысяч. Книги, тишина, читатели – два-три человека в день, в основном пенсионеры. Я выдаю им книжки и пью чай с лимоном.
На столе у меня стоит фото восемьдесят седьмого года. Я молодая, в синем платье. Дети в матрёшечных костюмах. Платки шила с мамой – ночами, на старой «Подольской».
Алёнку родители увезли в районный сад. Света заходит ко мне в библиотеку, привозит дочку по выходным. Алёнка ко мне на колени садится, я ей читаю. Из старого коллектива не звонит никто. Но тётя Валя один раз прислала открытку на Новый год – без обратного адреса. Я её положила между страниц книги, не помню какой.
Танюша работает. Сад – её. Говорят, ходит сама не своя, осунулась. Меня это не радует и не печалит. Просто факт.
А я каждое утро встаю, заплетаю узел на затылке, надеваю очки на цепочке и иду в библиотеку. Через сад. Мимо забора. Дети меня видят, машут – баба Лида, баба Лида. И я машу в ответ.
Тридцать четыре года. Не анекдот.
Или надо было уйти молча, как просила дочка?