Нелли стояла посреди кухни в трёхкомнатной квартире, которую они с Гошей взяли в ипотеку шесть лет назад – ещё до рождения Яна, ещё когда казалось, что впереди только хорошее.
Младшая, Ася, висела на её бедре, вцепившись в футболку липкими от яблочного пюре пальцами. Ян, пяти лет, методично выковыривал изюм из каши и раскладывал его по столу ровной линией. А Гоша – Гоша натягивал куртку в прихожей. Суббота, восемь утра. Как по расписанию.
– Я к маме, – бросил он, не оборачиваясь. – Там забор покосился, надо подправить.
На прошлой неделе была калитка. До этого – яблони, которые 'пора обрезать, а то соседям ветки мешают'. До яблонь – потёкший кран на кухне. До крана – перекопать грядки.
У Зинаиды Фёдоровны, Гошиной мамы, всегда находилось что-то неотложное. Дом в Раменском, сорок минут на электричке, превратился в чёрную дыру, которая каждую субботу засасывала мужа и выплёвывала его обратно к вечеру воскресенья – вымотанного, молчаливого и раздражённого.
Нелли поправила Асю на бедре. Девочке полтора года, и она весит уже одиннадцать кило. Левое плечо у Нелли ноет постоянно.
– Гоша.
Он остановился с одной рукой в рукаве.
– Гош, останься сегодня. Хотя бы до обеда.
Гоша вздохнул – тем особым вздохом, в котором слышалось: 'ну вот, опять начинается'.
– Нелль, ну мама одна. Ей тяжелее, чем тебе. Ты молодая, справишься. Она там одна в этом доме. Забор упадёт – к ней кто угодно зайдёт.
– А я тут не одна?
– Ты с детьми. Это другое.
Это другое. Нелли запомнила эту фразу. Она повторяла её про себя весь день – когда варила Яну макароны, когда укладывала Асю на дневной сон, когда Ян три раза спросил, когда папа вернётся и поедут ли они всё-таки смотреть на звёзды.
– Не сегодня, – сказала Нелли. – Папа у бабушки.
Ян не заплакал. Он вообще редко плакал. Просто кивнул и пошёл в свою комнату. Это было хуже, чем если бы он заплакал.
Нелли работала воспитателем в детском саду. Пять дней в неделю – чужие дети, занятия, прогулки, разговоры с родителями, отчёты, журналы. Она любила свою работу, но к пятнице чувствовала себя выжатой. Выходные должны были быть передышкой. Временем, когда можно разделить детей на двоих, когда один взрослый готовит обед, а второй гуляет с Яном. Когда можно просто сесть и допить чашку кофе, пока он горячий.
Но выходные стали самыми тяжёлыми днями.
Гоша работал инженером-строителем, и будни у него были плотные – выезды на объекты, контроль работ, согласования. Он выматывался. Нелли это понимала. Но и она выматывалась не меньше. А в субботу и воскресенье он исчезал, и она оставалась с двумя маленькими детьми в квартире на девятом этаже – без машины, без помощи, без паузы.
Квартиру они выбирали вместе. Новостройка в Бутово, ипотека на двадцать лет, первый взнос – Гошины накопления плюс то, что Нелли заработала репетиторством, пока была ещё без детей. На бумаге – общая собственность, пополам. На деле Гоша считал квартиру своей, потому что его взнос был больше. Он никогда не говорил этого вслух, но Нелли чувствовала – по тому, как он произносил 'мой дом', а не 'наш'.
Всё изменилось, когда родилась Ася. Нет – всё изменилось, когда родился Ян. Но тогда Нелли не хотела этого замечать.
До Яна Гоша ездил к маме раз в две-три недели. Нормально. У Зинаиды Фёдоровны действительно был дом в Раменском, действительно – одна, мужа не стало двенадцать лет назад. Старший сын, Гошин брат Валера, жил в Калининграде, появлялся раз в год, деньгами не помогал, звонил по праздникам. Гоша был единственным, кто реально поддерживал мать.
Нелли это уважала. В первый год брака она сама ездила с ним, помогала Зинаиде Фёдоровне, полола грядки. Свекровь была с ней вежлива, но Нелли постоянно ловила на себе оценивающий взгляд – словно её всё время сравнивали с каким-то внутренним эталоном и находили недостаточной.
Когда родился Ян, Гоша стал ездить каждую неделю. Нелли подумала: совпадение. Может, дел в доме стало больше. Может, матери нужна поддержка – она переживала, что сын теперь будет реже навещать, вот и придумывала поводы.
Но потом Нелли заметила закономерность. Гоша уезжал не просто к маме. Он уезжал от детей.
Когда Ян плакал по ночам – Гоша ложился в другую комнату, потому что 'ему рано на объект'. Когда Нелли просила искупать сына – Гоша купал, но с таким лицом, будто ему поручили обезвредить что-то хрупкое и непредсказуемое. Он не знал, как держать младенца. Не знал, как его успокоить. И – Нелли долго не хотела это признавать – не хотел учиться.
Ему было проще уехать к маме, взять в руки молоток, починить что-нибудь понятное, конкретное, с ясным результатом. Забор – стоит. Грядка – перекопана. Кран – не течёт. А ребёнок – это бесконечный, неблагодарный труд.
Нелли не формулировала это словами. Она чувствовала – как чувствуют перемену погоды, не глядя на градусник.
После рождения Аси стало совсем тяжело.
Нелли вышла из декрета, когда дочке исполнилось полтора года. Не потому что хотела – потому что ипотека. Гошина зарплата покрывала платёж и базовые расходы, но на остальное – одежда детям, подгузники, садик Яна, продукты – нужна была и её.
Договорились: Нелли работает на полставки, в первой половине дня, пока Ася в яслях. Забирает в два, потом – домой. Вечером Гоша приходит, они вместе ужинают, укладывают детей.
Субботнее утро выглядело одинаково: Нелли просыпается в шесть от Асиного крика, кормит, переодевает, включает Яну мультик, чтобы выиграть полчаса. Гоша встаёт в семь, пьёт кофе стоя, одной рукой листая телефон.
– Я к маме.
И уходит.
Нелли пробовала разговаривать. Спокойно, как учат на тех вебинарах для родителей, которые она иногда слушала по вечерам в наушниках, пока гладила бельё.
– Гош, мне нужна помощь по выходным. Я не успеваю. Яну нужен папа, ему пять лет, он растёт, ему важно проводить время с тобой.
– Я провожу время с ним вечерами.
– Ты приходишь в восемь, он уже засыпает.
– Ну а что ты предлагаешь? Маму бросить?
И вот тут разговор заходил в тупик, потому что Нелли не предлагала бросить. Она предлагала распределить. Одну субботу – к маме, другую – с семьёй. Или хотя бы ездить на полдня, а не на целые сутки. Или брать Яна с собой.
Гоша отвечал:
– Ян там мешается. Мне надо работать, а не за ним следить.
Или:
– Мама готовит на меня обед, ей приятно. Если я уеду к двум – она обидится.
Или – самое частое:
– Ты преувеличиваешь. Другие женщины справляются. Моя мама нас с Валерой одна растила, и ничего.
Ничего. Валера звонит раз в три месяца. Гоша не видит связи.
В марте Нелли сорвалась. Не криком – тишиной.
Гоша собирался к маме. Суббота, как обычно. За окном шёл дождь, серый, бесконечный, мартовский. Ян приболел – нехорошо себя чувствовал, гулять нельзя, садик отменяется, значит, весь день дома, в четырёх стенах, с двумя детьми, один из которых капризный и горячий.
– Я не еду к маме, – сказал Гоша и сам удивился. Посмотрел на Яна, который лежал на диване, завернувшись в плед, и смотрел мультик с блестящими глазами. – Мне надо ехать, но...
– Но? – Нелли ждала.
Гоша посмотрел на часы. Позвонил матери.
– Мам, Ян приболел, я сегодня не приеду... Да, знаю... Нет, ничего серьёзного... Мам, ну я же говорю – не могу... Ладно, ладно.
Повесил трубку. Лицо – как у человека, который только что разочаровал кого-то очень важного.
Нелли ждала, что этот день станет переломным. Что Гоша увидит: вот они, дети, вот она, жизнь, которую он пропускает. Что Ян прижмётся к нему, и Ася улыбнётся, и что-то сдвинется.
Гоша просидел весь день на кухне с ноутбуком, обрабатывая рабочие данные. Вышел к детям дважды – проверить, как себя чувствует Ян. Асю не взял на руки ни разу.
Вечером, когда дети уснули, Нелли села напротив него.
– Ты весь день был дома и всё равно не был здесь.
– В смысле? Я сидел в соседней комнате.
– Ты не поиграл с Яном. Не покормил Асю. Не вышел с ней хотя бы в коридор, пока я готовила.
– Я работал. У меня отчёт.
– В субботу.
– А когда? В будни я на объектах, ты знаешь.
Нелли закрыла глаза. Она вдруг поняла, что они говорят на разных языках. Она говорит: 'Мне нужно, чтобы ты был рядом с детьми'. Он слышит: 'Ты плохой сын'. Она говорит: 'Я устала'. Он слышит: 'Ты мало зарабатываешь'.
Они не ссорились. Просто перестали друг друга слышать – каждый говорил своё и в ответ получал только собственное эхо.
В апреле позвонила Зинаида Фёдоровна.
Нелли взяла трубку – Гоша был в душе.
– Нелли, здравствуй. Гоша там?
– Он занят. Может, я передам?
Пауза.
– Передай, что нужно крышу посмотреть. Сосед сказал, может протечь, если ливни пойдут. Пусть в субботу приедет пораньше, часам к девяти.
– Зинаида Фёдоровна, – Нелли говорила ровно, она репетировала это в голове уже несколько недель, – может быть, имеет смысл вызвать мастера? Гоша не кровельщик. Если там серьёзная проблема, нужен специалист.
Тишина. Потом – голос, ставший на полтона выше:
– Я не буду чужих людей к себе в дом пускать. У меня сын есть.
– Я понимаю. Но он работает всю неделю, а по выходным у нас маленькие дети, и мне...
– Нелли, я тебя выслушала. Я знаю, что дети – это трудно. Я сама двоих вырастила. Без всякой помощи, кстати. И мужу жаловаться – последнее дело. Мужчина должен знать, что дома всё в порядке, тогда он и домой будет возвращаться.
У Нелли перехватило дыхание. Не от обиды даже – от понимания. Вот откуда это всё. Вот откуда Гошино 'другие женщины справляются'. Это не его фраза. Это Зинаида Фёдоровна. Это её голос, её логика, её модель мира: жена терпит, муж обеспечивает, мать – на первом месте. Всегда.
– Я передам Гоше, – сказала Нелли и положила трубку.
Руки не дрожали. Дрожало что-то глубже, за рёбрами, там, где обычно живёт терпение.
В мае Нелли приняла решение.
Не сразу – оно вызревало, как нарыв, медленно и мучительно. Она перестала просить Гошу остаться. Перестала начинать разговоры о распределении обязанностей. Перестала ждать, что он заметит.
Вместо этого она стала делать то, чего не делала пять лет: заниматься собой.
В будни, когда Ася была в яслях, а Ян в садике, у Нелли оставалось пару свободных часов между концом смены и временем забирать детей. Раньше она тратила их на уборку, готовку, стирку. Теперь – перенесла часть дел на вечер (Гоша всё равно не помогал, так какая разница?), а свободное время стала тратить на себя. Пошла плавать в бассейн рядом с домом. Три раза в неделю, по абонементу.
Гоша не заметил. Вернее – заметил, но не придал значения.
– Ты откуда?
– Из бассейна.
– А. Ясно. Ужин готов?
В субботу, двадцатого мая, Нелли встала рано. Собрала Яна и Асю. Упаковала сумку: подгузники, перекус, сменная одежда, вода.
Гоша вышел из спальни, увидел рюкзак в прихожей.
– Ты куда?
– К маме. В Тулу.
– Как – в Тулу?
– На электричке до Москвы, потом на 'Ласточке'. Три часа. Мама давно просила приехать, я всё откладывала.
Гоша моргнул.
– А я?
– А ты – к своей маме. Как обычно.
Он стоял в дверях, босой, в мятой футболке. Впервые за долгое время Нелли увидела на его лице растерянность. Не злость, не раздражение – именно растерянность. Как будто привычный порядок вещей покосился, и он не знал, как его выровнять.
– Нелль, подожди. Это как-то...
– Как-то – что?
– Ну, внезапно.
– Для тебя – внезапно. Для меня – нет.
Она вышла с детьми. Ян был в восторге – ехать на поезде! К бабушке Вере! Ася спала в коляске, и Нелли катила её по утренней улице, и впервые за долгие месяцы в груди стало легко – не от радости, а от того, что она наконец сделала хоть что-то.
Мама, Вера Васильевна, жила в Туле, в двухкомнатной квартире на улице Демонстрации. Квартиру получил ещё отец Нелли, когда работал на оборонном предприятии, в девяностые приватизировали, потом мама осталась одна семь лет назад. Нелли звала её в Москву – Вера Васильевна отказывалась: 'Мне здесь свои, мне здесь привычно'.
Мама встретила их у подъезда. Худенькая, в льняной рубашке, с загорелыми от дачи руками. Увидела Яна – присела, обняла. Увидела Асю в коляске – ахнула:
– Выросла-то как! Фотографии – это одно, а вживую – совсем другой человек.
Нелли улыбнулась. И вдруг почувствовала, как глаза защипало. Моргнула, отвернулась, сделала вид, что поправляет сумку.
В субботу вечером Нелли вышла пройтись, пока мама читала Яну книжку, а Ася спала. Тула в мае – тёплая, зелёная, с длинными тенями от старых лип. Нелли шла по набережной Упы, и ей казалось, что она впервые за несколько лет вздохнула полной грудью.
У поворота к пешеходному мосту она заметила знакомое лицо. Не сразу – сначала мелькнула мысль 'кого-то он мне напоминает', и только потом – узнавание.
– Нелли? Нелли Сафонова?
Женя Куприн. Одноклассник. Они учились вместе с пятого по одиннадцатый класс, сидели через парту, были в одной компании, но не близко. Женя был из тихих – не лидер, не клоун, просто спокойный парень, который хорошо рисовал на уроках черчения и всегда давал списывать физику.
– Женя? – Нелли остановилась. – Ты что, в Туле?
– Я тут живу. Вернулся три года назад, работаю в конструкторском бюро. Проектирую инженерные сети для жилых домов. Звучит скучно, но мне нравится.
Нелли засмеялась – впервые за долгое время искренне, легко.
– Не скучнее, чем учить пятилеток считать до двадцати.
– Ты воспитатель?
– Ага.
Они поговорили минут двадцать. Стоя у перил моста, глядя на реку. Женя рассказал, что был женат, развёлся два года назад, детей нет, живёт один в однушке, которую снимает. Нелли рассказала – в общих чертах – про себя: двое детей, муж, ипотека, работа.
Она не жаловалась. Не рассказывала про субботы и Зинаиду Фёдоровну. Просто – факты. Но Женя посмотрел на неё и сказал:
– Ты какая-то... уставшая.
Не 'плохо выглядишь'. Не 'похудела'. Просто – уставшая. И это было так точно, что Нелли едва не расплакалась прямо там, на мосту.
– Есть немного, – сказала она.
Они обменялись номерами. Нелли написала ему вечером – 'было приятно тебя встретить'. Он ответил утром – 'и мне, если будешь ещё в Туле – напиши'. Обычная переписка. Вежливая, ни к чему не обязывающая.
Нелли вернулась в Москву в воскресенье вечером. Гоша встретил её в прихожей.
– Как доехали?
– Нормально. Ян почти не капризничал.
– Мама как?
– Хорошо.
Пауза. Гоша стоял, засунув руки в карманы.
– Я маме всё помог сделать.
Он ждал похвалы. Нелли посмотрела на него и вдруг увидела не мужа, а мальчика – мальчика, который всю жизнь заслуживал одобрение матери и не замечал, что рядом есть кто-то ещё.
– Молодец, – сказала она.
Без злости. Без сарказма. Без ничего.
Переписка с Женей продолжалась. Ничего особенного – как дела, что нового, как дети. Он спрашивал про Яна и Асю, и это было непривычно: Гоша никогда не спрашивал, как прошёл день, если она сама не рассказывала.
Женя присылал фотографии чертежей – тех, которыми гордился. Нелли не разбиралась в инженерных сетях, но ей нравилось, что человек увлечён своим делом и хочет этим поделиться.
Она стала ждать его сообщений. Не с замиранием, не с волнением – скорее, с тихой радостью. Как ждут утренний кофе или звонок подруги. Что-то тёплое, предсказуемое, приятное.
И – честно – она понимала, что это опасно. Не потому что Женя пытался что-то 'закрутить' – он был корректен, не звонил поздно, не писал двусмысленностей. А потому что Нелли начала сравнивать.
Женя спрашивал: 'Как ты?' – и действительно ждал ответа.
Гоша спрашивал: 'Ужин готов?' – и ответ его интересовал только один.
Женя рассказывал о своих планах – поехать летом на Алтай, сплавиться по Катуни.
Гоша рассказывал о планах Зинаиды Фёдоровны – покрасить веранду, поменять петли на калитке.
Нелли не влюбилась. Рядом с Женей она вспомнила, что у неё есть имя, а не только роль. Что можно быть рядом с человеком, который спрашивает 'как ты?' и ждёт ответа.
В июне Нелли снова поехала в Тулу. С детьми, на выходные. Гоша не возражал – даже обрадовался. Нелли видела это: ему было удобно. Она увозит детей, он спокойно едет к маме, никто не просит, не напоминает.
Они разъезжались в разные стороны, как два поезда с одной станции. И с каждым разом расстояние между рельсами увеличивалось.
В Туле Нелли встретилась с Женей. Погуляли по кремлю, зашли в маленькую кофейню на Металлистов. Ян носился вокруг, Ася дремала в коляске. Женя купил Яну мороженое и рассказал ему, как на чертежах рисуют трубы и стены. Ян слушал, не отрываясь.
– У тебя классный пацан, – сказал Женя, когда Ян убежал к фонтану.
– Я знаю, – ответила Нелли. – Жаль, что его отец тоже этого не замечает.
Она сказала это вслух – впервые. И воздух стал другим.
К июлю переписка с Женей стала ежедневной. Они созванивались, когда дети засыпали, – тихо, полушёпотом, по двадцать минут. Нелли рассказывала то, что не могла рассказать больше никому: что чувствует себя обслуживающим персоналом в собственной семье, что Гоша относится к ней как к обслуге – 'мать детей', 'хозяйка квартиры' – а не как к человеку.
Женя слушал. Не давал советов, не говорил 'уходи от него', не осуждал. Просто слушал.
И однажды сказал:
– Знаешь, я не хочу лезть в чужую семью. Но мне обидно за тебя. Ты живёшь, как будто одна. Без мужа.
Нелли положила трубку и долго сидела в темноте, слушая, как Ася сопит в кроватке. Мысль, которую она отгоняла месяцами, наконец оформилась. Не 'я хочу быть с Женей'. Нет. Другое.
'Я больше не хочу быть с Гошей'.
И Женя тут ни при чём. Вернее – при чём, но не так, как можно подумать. Он не был причиной. Он был зеркалом, в котором Нелли увидела, что нормальные отношения выглядят иначе. Что можно быть рядом с человеком, который спрашивает 'как ты?' и ждёт ответа.
В конце июля Нелли сказала Гоше. Вечером, после ужина. Дети спали.
– Мне нужно с тобой поговорить.
Гоша поднял глаза от телефона.
– Я хочу, чтобы мы развелись.
Пауза. Длинная, как коридор.
– ЧТО?
– Ты слышал.
Гоша откинулся на стуле. Моргнул. Моргнул ещё раз.
– Нелль, ты чего? Откуда это?
– Откуда? – она усмехнулась, и в этой усмешке было столько накопившегося, что хватило бы на десять лет. – Гоша, ты каждую субботу и воскресенье уезжаешь. Ты не знаешь, какой размер обуви у Аси. Ты не знаешь, что Ян боится засыпать без ночника. Ты не знаешь, что я три месяца хожу в бассейн. Ты не знаешь обо мне ничего.
– Я работаю! Я плачу ипотеку! Я помогаю маме!
– Ты помогаешь маме. А мне – кто помогает?
– Ты же сама говорила, что справляешься!
– Нет, Гоша. Я не говорила. Я перестала просить. Это разные вещи.
Он вскочил. Прошёлся по кухне. Встал у окна, развернулся.
– Это из-за кого-то? Ты кого-то встретила?
Нелли могла соврать. Могла сказать 'нет'. Но не стала.
– Я встретила старого одноклассника. Мы общаемся. Между нами ничего нет. Но он разговаривает со мной – и это больше, чем ты делал за последние три года.
Гоша побледнел.
– То есть ты переписываешься с мужиком и приходишь мне говорить про развод?
– Я прихожу тебе говорить про развод, потому что ты выбрал маму вместо своей семьи. Переписка – следствие, а не причина.
– Ты... – он сглотнул. – Ты серьёзно?
– Абсолютно.
На следующий день позвонила Зинаида Фёдоровна.
Нелли ожидала этого звонка. Знала, что Гоша позвонит матери первым делом. Знала, что скажет: 'Она нашла другого'.
– Нелли, – голос свекрови был ледяным, – ты понимаешь, что делаешь? У вас двое детей. Ты разрушаешь семью из-за какого-то... знакомого.
– Зинаида Фёдоровна, семью не я разрушаю.
– Ты предала моего сына!
– Я пять лет ждала, что ваш сын станет отцом своим детям. Не только вашим сыном – но и их отцом. Он не стал.
– Мальчик всю жизнь обо мне заботился! Один из двоих! Валера пропал – а Гоша остался!
– И я это ценю. Но его дети – тоже люди. И я – тоже.
– Я всегда знала, что ты его не стоишь, – бросила Зинаида Фёдоровна и повесила трубку.
Нелли стояла в коридоре с телефоном в руке. Пять лет – и вот, наконец, вслух. 'Не стоишь'. Оценивающий взгляд из кухни, когда Нелли варила варенье. Молчаливое неодобрение, когда она просила Гошу остаться. Всё это – в двух словах.
Развод оформили к осени. Без скандалов, если не считать нескольких тяжёлых разговоров. Квартиру в Бутово, оформленную в общую собственность, решили продать: Гоша не мог выплачивать ипотеку один, а Нелли не могла в ней оставаться – и финансово, и эмоционально.
Покупателя нашли в сентябре. После погашения оставшегося ипотечного долга деньги разделили пополам – по закону и по совести. На Неллину долю хватило первого взноса за однокомнатную квартиру в Туле, рядом с мамой. Гоша снял двушку в Раменском – ближе к Зинаиде Фёдоровне, разумеется.
Дети – по соглашению – с Нелли. Гоша забирает Яна через выходные (не каждые – Нелли настояла, чтобы у него была обязанность, а не опция). Ася пока маленькая, Гоша видит её по видеосвязи и приезжает раз в месяц.
В октябре Нелли стала жить в Туле. Устроилась воспитателем в детский сад на соседней улице. Ян пошёл в новую группу. Ася – в ясли рядом с домом.
А Женя... Женя был рядом. Не в квартире – они не съехались, и Нелли не торопилась. Просто рядом. Забирал Яна из садика, когда Нелли задерживалась. Чинил кран у Веры Васильевны (кран действительно тёк). Приносил по субботам кулёк черешни.
– Ты не обязан, – говорила Нелли.
– Я знаю, – отвечал он. – Я хочу.
Я хочу.
Два слова, которых ей не хватало пять лет.
В ноябре Гоша позвонил. Не по расписанию – среди недели, поздно.
– Нелль. Мне... мне надо кое-что сказать.
Она ждала.
– Мама в воскресенье позвала меня забор перекрасить. И я стою с этой краской, и думаю: зачем? Она через год опять облезет. И я опять приеду. И опять. И мне некому это сказать. Понимаешь? Мне некому это сказать.
– Ты можешь сказать маме.
– Мама не поймёт. Мама считает, что я должен. Всегда должен.
Пауза.
– Ты слишком поздно это заметил.
Ян сейчас ходит в подготовительную группу. Осенью пойдёт в первый класс тульской школы. Он больше не спрашивает, когда папа приедет. Он спрашивает: 'А Женя придёт на мой выпускной в садике?'
Ася говорит двенадцать слов. Среди них 'мама', 'дай', 'кот' и 'Ян'. Слова 'папа' пока нет.
Нелли не чувствует вины. Она пробовала – долго, упорно, каждую субботу. Пять лет – это не импульсивное решение. Пять лет – это двести шестьдесят суббот, прожитых в одиночку, с детьми на руках, под звук закрывающейся входной двери.
А Гоша каждые выходные ездит в Раменское. Красит забор. Копает грядки. Чинит калитку.
Забор стоит. Калитка не скрипит. Грядки ровные.
А дети растут.
Как думаете – если бы Гоша хотя бы раз в месяц оставался дома в субботу, изменился бы финал этой истории?