УЗИ в двадцать недель показало порок. Врач долго водила датчиком, переспрашивала коллегу, потом сказала: «Дефект межжелудочковой перегородки, большой. Возможно, потребуется операция сразу после рождения».
Я не заплакала. Замерла.
— Это опасно? — спросила я.
— Опасно. Но современная медицина позволяет. Дальше — неизвестно, как будет развиваться ребёнок.
Мы вышли. Максим держал меня за руку, молчал. В машине спросил:
— Какой прогноз?
— Хороший, говорят. Операция, потом наблюдение.
— И всё? Пожизненно?
— Не знаю. Врачи не ангелы.
Дома он залез в интернет, читал до ночи. Утром сказал: «Надо прерывать».
Я не поверила.
— Что?
— Порок сердца — это серьёзно. Он может умереть в родах. Или после операции. Или жить с ограничениями. Мы не потянем.
— Мы? Ты про нас?
— Про нас. У нас уже есть дочка, ипотека, кредиты. Я не хочу второго ребёнка, который будет болеть.
— Он не болеет. У него порок, который лечится.
— Не гарантированно.
Он встал, ушёл на кухню. Я осталась в спальне, гладила живот.
Мы не разговаривали два дня. На третий он сказал:
— Я записал тебя к генетику. Там решат.
— Я не пойду.
— Пойдёшь. Ради нашей семьи.
Я пошла. Генетик сказала всё то же: риск, операция, неизвестность. Но добавила: «Аборт по медицинским показаниям возможен до двадцать второй недели. У вас есть время подумать».
Максим кивнул. Я промолчала.
Дома скандал.
— Ты не хочешь его оставлять — я понимаю. Но я хочу.
— А меня ты не спрашиваешь?
— Я спрашиваю. И говорю «нет».
— Тогда я уйду.
— Куда?
— К маме. Поживу один.
— А дочка?
— Дочка со мной.
Я заплакала. Он не подошёл.
Две недели он жил у мамы. Я одна с дочкой-трёхлеткой, с животом, с неизвестностью. Мама звонила, плакала: «Сделай аборт, не губи семью». Свекровь молчала, но я знала — она за сына.
На двадцать второй неделе я приехала к Максиму.
— Я не сделаю аборт.
— Тогда я подам на развод.
— Подавай.
Он подал. Я рожала одна.
Дочку назвала Верой. Родилась она в срок, маленькая, крикливая. Порок подтвердили, через месяц — операция. Я сидела в коридоре реанимации, пила кофе, держалась.
Максим приехал через два дня. Стоял у стекла, смотрел на Веру. Заплакал.
— Прости, — сказал.
— За что?
— За то, что трус.
— А я за то, что не послушала.
— Ты была права. Она живая.
— Пока.
Она выжила. Операция прошла успешно, через год повторная, тоже хорошо. Сейчас Вере два года — бегает, смеётся, ничего не болит. Я работаю, Максим платит алименты, приходит раз в неделю.
Мы не развелись официально, но и не вместе. Он снимает квартиру, я живу в нашей с дочками.
Однажды он сказал: «Я хочу вернуться».
Я посмотрела на него.
— А если бы Вера умерла? Ты бы меня простил?
Он молчал.
— Ты хотел убить её, пока она была маленькой.
— Я хотел избавить её от страданий.
— А себя — от ответственности.
Он не спорил.
Мы не вместе. Но каждое воскресенье он приходит, играет с дочками, ужинает. Вера зовёт его «папа». Старшая — «дядя Макс».
Я не знаю, простила ли. Просто живу дальше.
Иногда думаю: а вдруг я ошиблась? Вдруг Вера действительно страдает? Но она смеётся, и я понимаю — нет.
А Максим остался с чувством вины. Наверное, навсегда.
И кто прав — непонятно. Может, никто.