Степан был человеком совершенно несчастным. И не потому, что зарплату задержали — хотя, справедливости ради, веселее его это не делало — а потому, что мир был жестоким, враждебным к бедному Степашке и крайне несправедливым. Вот, буквально недавно обвесили его в магазине — нагло и наглядно, Степан знал, что конфет пяти не хватает точно, а продавщица лишь улыбнулась лукаво. Более того, пожелала хорошего дня такой интонацией, что Степашка навернулся на ближайшем бордюре. Или вот ещё: шпыняли его в больнице от одного врача к другому. И мало того, что отдавили палец, так ещё и бдительные женщины не пускали его по талону — документу, между прочим! — в кабинет терапевта. Больница бралась штурмом несколько дней, на работе сделали выговор, хотя сама эта работа и требовала справку, Степашке вот она совсем не нужна была.
Степана замучила такая жизнь: вечная ругань в автобусах, когда его, уставшего и несчастного, поднимали с сиденья бабушки с видом крайне оскорбленным за то, что Степашка сам не догадался уступить место; очереди, где градус напряжения мог возрасти от одного опрометчивого слова; шепотки за спиной, что он неудачник и позорище; разбитые дороги и поломанные светофоры.
Степану хотелось бросить всё и уйти в монастырь, например. Хотя, будь возможность препарировать Степашку и посмотреть на его внутренний мир, любой прохожий убедился бы, что веры в Степашке столько же, сколько сочувствия у коллекторов. Или — уехать далеко-далеко в тайгу, где его бы никто не доставал, жил бы он сам собой, кормил белок, колол дрова да варил каши, выбираясь в ближайшую деревню за какой-нибудь морковью. Думать о том, что зимы морозные, сгнить в болоте ещё легче, чем купить просроченные сосиски по акции, а лес суров и беспощаден, Степашке не хотелось. Хотелось думать о высоком.
Справедливости ради, мечтать Степан мечтал, но изменений в своей жизни никаких не делал. Так, каждое утро вставал, вздыхал, глядя на своё отражение, и в каждой жизненной неурядице винил всё, что попадалось на глаза, а если объекта не находилось, перебирал вещи менее материальные, от государства до судьбы.
Приходилось ругаться, кричать, требовать и грубостью отвечать на грубость — а Степан очень не любил повышать голос, доказывать, спорить. Хотелось ему, чтобы всё всегда гладко было. И грустил он страшно по этому поводу.
Бывает, что некая высшая сила — тут уж стоит опустить подробности во избежание горячих споров, какая именно — слышит человека. Стенания Степашки не услышать было невозможно.