Я поставила чайник в половину двенадцатого. Это была уже третья попытка — два предыдущих раза я про него забывала. Кипяток остывал, я смотрела в телефон, писала Андрею: «Ты скоро?» — и убирала телефон на диван рядом с собой. Потом снова брала. Сообщение было прочитано. Ответа не было.
За окном шёл дождь. Не сильный — так, морось, которая не даёт повода раскрыть зонт, но к которой невозможно привыкнуть. Фонарь во дворе качался. Я наблюдала за ним с дивана, поджав ноги, и думала, что надо бы выпить чай. Чайник уже снова остыл.
В час ночи я написала ещё раз: «Андрей, почему не отвечаешь?»
Два синих галочки. Тишина.
В половину второго я позвонила. Он взял трубку после четвёртого гудка.
— Слушаю, — сказал он. Голос был ровный, почти официальный. Как будто я позвонила не мужу, а в справочную службу.
— Ты где? — спросила я.
— У Кости. Мы засиделись, уже поздно, я останусь у него. Не жди.
— У Кости, — повторила я.
— Да. Спокойной ночи.
Он повесил трубку.
Я сидела с телефоном в руке и смотрела на экран. Костя — это его друг детства, они знакомы лет с семи. Я знаю Костю, знаю его жену Лену, бывала у них дома. Ничего невозможного в этой версии не было. Кроме одного: последний раз Андрей был у Кости года полтора назад, на дне рождения. И никогда раньше не оставался там ночевать.
Я встала, вылила холодный чай в раковину, легла в кровать и долго смотрела в потолок.
Утром он пришёл в восемь. Я уже была на кухне — варила кашу Маше, собирала её в школу. Маша — наша дочь, ей одиннадцать, она учится в шестом классе и по утрам всегда немного сонная и молчаливая, за что я её, если честно, очень люблю. Утреннего шума она не переносит, и мы с ней по-тихому пьём чай и почти не разговариваем.
Андрей вошёл, поставил ключи на полку у двери.
— Привет, — сказал он.
— Привет, пап, — откликнулась Маша, не отрывая взгляда от телефона.
Я промолчала. Накладывала кашу, смотрела в кастрюлю.
Он прошёл на кухню, налил себе воды. Я краем глаза видела, что он не смотрит на меня — смотрит в окно, в стакан, куда угодно.
— Маша, иди чисти зубы, — сказала я. — Опоздаешь.
Маша ушла. Мы остались вдвоём.
— Хорошо посидели? — спросила я.
— Нормально.
— Костя как?
Пауза. Совсем небольшая — может быть, секунда. Но я её почувствовала.
— Нормально. Всё нормально у Кости.
Я повернулась к нему. Он стоял у подоконника, держал стакан двумя руками и смотрел в него. На щеке была тень от недосыпания — синеватая, как у всех, кто не спал ночь. Пиджак немного помятый. Больше ничего.
— Ладно, — сказала я. — Позавтракаешь?
— Нет. Я на работу. Встреча в девять.
Он ушёл через пятнадцать минут. Маша уже собралась, чмокнула меня в щёку и убежала. Я осталась одна в квартире, в тишине, с немытой кастрюлей и остатками каши.
Села за стол. Взяла телефон.
Костя был у меня в контактах — я нашла его сразу. Мы с ним никогда особо не переписывались, виделись только на общих праздниках, но номер был.
Я набрала сообщение: «Костя, привет. Это Оля, жена Андрея. Скажи мне честно — он вчера был у тебя?»
Отправила. Убрала телефон. Встала мыть посуду.
Ответ пришёл через семь минут.
«Оля, нет. Мы с Андреем вообще давно не виделись. Что-то случилось?»
Я перечитала это дважды. Потом поставила телефон экраном вниз и долго стояла, держась за край раковины. За окном было серое утро, по стеклу стекали капли вчерашнего дождя.
Ничего не случилось, Костя. Всё в порядке. Извини, что побеспокоила.
---
Я не позвонила Андрею в тот день. И на следующий не позвонила. Я ходила на работу, возвращалась, готовила ужин, разговаривала с Машей о школе, смотрела с ней сериал по вечерам. Жила как обычно. Только внутри что-то поменялось — тихо, без звука, как когда переставляют мебель в тёмной комнате и ты не видишь, но чувствуешь, что всё уже не так.
Андрей тоже жил как обычно. Приходил с работы, ел, спрашивал про Машу, иногда смотрел что-то в телефоне. По вечерам мы сидели в одной комнате — он на диване с ноутбуком, я в кресле с книгой — и молчали. Это было наше обычное молчание, то, которое накапливается в браке за годы и которое начинаешь принимать за норму. Только теперь я знала, что за этим молчанием — что-то ещё.
Я написала Косте: «Всё хорошо, извини что побеспокоила. Просто перепутала.»
Костя ответил смайликом с большим пальцем. Хороший человек — не стал задавать лишних вопросов.
Я убрала телефон, дошла до Машиной комнаты. Постучала. Маша открыла — в форме, с рюкзаком, вполне проснувшаяся.
— Мам, ты чего?
— Ничего. Ты взяла сменку?
— Взяла.
— Ладно. Давай, не опаздывай.
Она ушла. Я вернулась на кухню, доела холодную кашу прямо из кастрюли, стоя у плиты. Так иногда делаешь, когда не хочется ни садиться, ни накладывать в тарелку — просто стоять и есть что есть.
Потом пошла на работу.
Я работаю бухгалтером в небольшой строительной компании. Работа спокойная, цифры мне нравятся — они не лгут, в них всё сходится или не сходится, третьего не дано. В тот день я сделала всё, что было нужно сделать, и даже сверх того — провела сверку, которую откладывала неделю. Руки работали, голова тоже. Где-то на фоне шло что-то другое, но я не трогала это что-то. Не время.
Коллега Наташа, сидящая через стол, спросила в обед:
— Оль, ты нормально? Ты сегодня как-то...
— Нормально, — сказала я. — Плохо спала.
— А, ясно. Я тоже вчера до двух просидела, смотрела этот сериал турецкий, — и она перешла к рассказу о сериале.
Я кивала. Слушала. Думала о своём.
Вечером я приготовила котлеты. Маша была довольна. Мы поели, она делала уроки, я сидела рядом с книгой, периодически отвечая на её вопросы. Андрей позвонил около девяти — сказал, что задержится. Я ответила: «Хорошо» — и положила трубку.
Маша подняла голову от тетради.
— Папа не придёт ужинать?
— Нет, он на работе.
— Ладно, — и снова склонилась к задаче.
Одиннадцать лет — это хорошее время. Маша принимает ответы без уточнений. Взрослеет, но пока не до той степени, когда начинаешь читать между строк.
Я не знаю, сколько ей потребуется. Я сама научилась читать между строк довольно поздно — лет в тридцать, наверное. Может, это даже хорошо.
Андрей пришёл около одиннадцати. Маша уже спала. Я была в кресле с той же книгой — читала одну страницу по три раза, потому что не запоминала. Он вошёл, разулся, прошёл на кухню. Я слышала, как открывается холодильник, ставится чайник.
Потом вышел в гостиную, остановился в дверях.
— Не спишь ещё.
— Как видишь.
Он зашёл, сел на диван. Ноутбук не достал. Просто сидел.
— Устал? — спросила я.
— Да.
— Ужин в холодильнике.
— Я видел, спасибо.
Мы помолчали. Телевизор был выключен. За окном — ночная улица, редкие машины.
— Ты злишься? — спросил он вдруг.
Я подумала.
— Нет. Устала. Это другое.
Он кивнул. Снова помолчали.
— Я не знаю, что тебе сказать, — произнёс он наконец. — Я чувствую, что ты что-то... я не знаю. Что-то не так.
— Андрей, — сказала я, — не надо сейчас. Поздно. Маша спит. Давай просто ляжем спать.
Он посмотрел на меня. Потом кивнул и встал.
— Хорошо. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Он ушёл на кухню. Я закрыла книгу. Смотрела на обложку, не видя её.
Я не знаю, что я тогда имела в виду под «не надо сейчас». Может быть, то, что правда всё равно никуда не денется — её не надо торопить, она сама найдёт момент. Или то, что я просто слишком устала, чтобы открывать что-то тяжёлое в половине двенадцатого ночи, когда дочь спит за стеной.
Наверное, и то, и другое.
В ту ночь мы лежали рядом, и я слышала его дыхание. Оно было ровным — он заснул быстро, всегда так умел. Я не спала долго. Смотрела в потолок. За окном изредка проезжали машины, и по потолку скользили полосы от фар — медленно, как будто что-то листают.
Пятнадцать лет. Я считала в уме — не специально, само вышло. Мы познакомились, когда мне было двадцать шесть. Поженились через год. Маша родилась, когда мне было двадцать восемь. Сейчас мне сорок один. Это много лет. Это почти половина жизни, если считать от рождения, и вся взрослая жизнь, если считать от того момента, когда начинаешь что-то понимать.
Я думала: что я знаю об этом человеке?
Много. Я знаю, как он пьёт кофе — только чёрный, без сахара, и только из своей кружки с синей ручкой. Знаю, что он не умеет притворяться, когда у него болит голова — морщится и становится раздражительным. Знаю, что он боится летать на самолётах, хотя говорит, что нет. Знаю, как он смотрит на Машу — с таким выражением, которое ни с чем не спутаешь. Гордость и нежность одновременно, и немного страх — как будто боится спугнуть.
Я знала его хорошо. Или думала, что знала.
Может быть, это и есть главная ловушка долгого брака — перестаёшь смотреть. Не потому что безразличен, а потому что привык. Потому что думаешь: я знаю этого человека, мне не нужно изучать его заново каждый день. Он мой, он привычный, он понятный. А он за это время стал другим. Или всегда был другим — просто ты не видела.
Я не знаю, что из этого хуже.
Потом я всё-таки заснула. Без снов — просто провалилась в темноту и вышла из неё, когда зазвонил будильник.
Жизнь продолжалась в своём ритме. Утра, кофе, Маша, работа. По вечерам — ужин, уроки, телевизор. Андрей приходил, уходил, спрашивал про Машу, говорил о работе. Я отвечала. Мы жили в одном доме и почти не соприкасались — не специально, просто так складывалось.
Однажды вечером, примерно через неделю после той ночи, Маша попросила меня помочь с французским. Они проходили сослагательное наклонение — тема сложная, я помню, как сама её осваивала когда-то. Мы сели рядом на диване с учебником.
— Мам, ты по-французски умеешь? — спросила Маша.
— Немного. Я учила в школе. Но давно, уже много забыла.
— Жалко. А я хочу выучить нормально. Уехать куда-нибудь.
— Куда, например?
— Не знаю. В Париж, может. Или в Канаду. Там тоже по-французски говорят.
— В Канаде в Квебеке, — сказала я.
— Ага, — она смотрела в учебник. — Там, говорят, хорошо. Природа красивая.
Я смотрела на неё. Одиннадцать лет, тёмные волосы забраны в хвост, на носу маленькая родинка — это от меня. Уже строит планы о Канаде.
— Хорошо, — сказала я. — Давай тогда выучим сослагательное наклонение.
Она засмеялась.
— Мам, ты такая практичная.
— А кто-то из нас должен быть.
Мы просидели над учебником часа полтора. Андрей пришёл, пока мы занимались, заглянул в гостиную, увидел нас — сказал тихо: «Не буду мешать» — и ушёл на кухню. Я почувствовала его взгляд на нас — секунду, не дольше. Потом он ушёл.
Маша ничего не заметила. Или сделала вид, что не заметила.
Детям иногда видно больше, чем кажется. Просто они не всегда показывают, что видят.
Его звали Катя. Я узнала об этом случайно — через две недели после той ночи.
Я зашла в его кабинет взять зарядку — свою куда-то задевала. Его телефон лежал на столе, экран светился. Я не собиралась смотреть. Я правда не собиралась. Просто взяла зарядку, и в этот момент экран вспыхнул ярче — пришло сообщение.
Имя отправителя: Катя.
Текст я не прочитала. Не успела, да и не хотела. Мне хватило имени.
Я положила зарядку обратно. Вышла из кабинета. Прошла на кухню, открыла холодильник, посмотрела внутрь, закрыла. Потом опустилась на стул и просто сидела.
Катя. Катерина. Я знала одну Катю в его жизни — его секретарь. Ей было лет двадцать семь, она работала у него уже года три. Я видела её пару раз на корпоративах — высокая, темноволосая, всегда аккуратная. Говорила тихо и смотрела в сторону, когда я была рядом. Я тогда не придала этому значения. Просто подумала — застенчивая.
Теперь я переосмысливала это по-новому.
Когда он вечером вышел на кухню, я сидела там же, за столом. С чашкой чая, который уже давно не грел ладони.
— Ужин готов? — спросил он.
— Андрей, — сказала я. — Ты был у Кости в ту ночь?
Он остановился у плиты. Спиной ко мне.
— Да, я же говорил.
— Я написала Косте.
Тишина. Долгая — дольше, чем та пауза утром после бессонной ночи.
Он повернулся. Смотрел на меня. Лицо у него было такое, какое бывает у человека, который долго готовился к чему-то и всё равно не готов.
— Оля...
— Не надо, — сказала я. — Не надо сейчас придумывать. Просто скажи — да или нет.
Он молчал. Это тоже был ответ.
— Катя? — спросила я.
Он закрыл глаза. Потом открыл.
— Да, — сказал он. Тихо. Почти без голоса.
Я кивнула. Встала, поставила чашку в раковину. Руки были спокойные — я сама удивилась. Я ожидала, что они будут дрожать.
— Давно? — спросила я.
— Оля, давай не сейчас. Маша дома.
— Маша в своей комнате с наушниками. Давно?
Пауза.
— Полгода.
Я обернулась к нему. Полгода. Я считала в уме: полгода назад был октябрь. Октябрь, когда мы ездили на выходные в Кострому — я, он и Маша. Мы гуляли по набережной, ели блины в каком-то кафе, Маша фотографировала котов у церкви. Это было полгода назад.
— Ясно, — сказала я.
— Оля, я...
— Не сегодня, — перебила я. — Я сейчас не могу это слушать. Иди поешь. Суп на плите.
Я вышла из кухни. Прошла в спальню, закрыла дверь, не на замок — просто притворила. Легла поверх покрывала и уставилась в потолок. Где-то в соседней комнате шла Машина музыка — приглушённая, почти неслышная.
Я не плакала. Не знаю почему. Может быть, потому что где-то глубоко я уже всё знала — с той ночи, когда фонарь качался за окном и чайник остывал. Просто не давала себе это назвать.
---
Первые дни мы жили в странном параллельном существовании. Он был дома, я была дома, Маша была дома, и мы все делали вид, что всё более или менее нормально. Завтракали. Разговаривали о погоде и о Машиной контрольной по математике. Смотрели телевизор — не вместе, но в одном пространстве.
Ночью мы лежали в одной кровати, и между нами было расстояние — не физическое, а то, которое не измеряется сантиметрами.
На третий день он сказал:
— Оля, нам нужно поговорить.
— Хорошо, — ответила я. — Завтра. Маша будет у бабушки.
На следующий день мы сели на кухне. Без чая, без ничего — просто за столом, друг напротив друга. За окном был солнечный день, что казалось неуместным.
— Я не знаю, как это объяснить, — начал он.
— Тогда не объясняй. Просто скажи мне — что ты хочешь.
Он долго молчал. Смотрел на стол, на свои руки.
— Я не знаю.
— Андрей, тебе сорок два года, — сказала я. — Ты должен знать.
— Оля, это не так просто.
— Ты прав. Это не просто. Но это необходимо.
Он поднял на меня глаза. В них было что-то такое — не вина даже, а растерянность. Как у человека, который сам не понял, как оказался там, где оказался.
— Я не собирался, — сказал он. — Это само как-то...
— Само, — повторила я.
— Оля.
— Нет, я слышу тебя. Просто мне нужно понять. Ты хочешь уйти?
Пауза.
— Я не знаю.
— Значит, остаться?
— Я не знаю.
Я посмотрела на него. Этот человек был моим мужем пятнадцать лет. Я знала, как он спит, что ест на завтрак, как смеётся, когда ему по-настоящему смешно. Мы вместе были в роддоме, когда родилась Маша. Вместе хоронили его отца три года назад. Пятнадцать лет — это очень много общего.
— Хорошо, — сказала я. — Тогда я скажу тебе, что знаю я. Я не могу жить в этом. В том, что было последние недели. Мне не всё равно — мне больно, просто я не показывала. И я не собираюсь делать вид, что ничего не произошло, ждать, пока ты разберёшься в своих чувствах, и продолжать варить суп.
— Что ты хочешь сказать?
— Я хочу сказать, что тебе нужно определиться. Не через год, не через месяц — в ближайшее время. Потому что у нас есть дочь, которая ничего не знает, и я хочу знать, что ей говорить.
Он смотрел на меня. Я видела, как что-то в нём сдвинулось — медленно, как тяжёлый предмет.
— Ты не хочешь... попробовать?
— Попробовать что?
— Сохранить. Нас.
Я подумала. Долго, по-настоящему — не из-за паузы, а потому что не хотела отвечать первым, что придёт в голову.
— Я не знаю, Андрей. Я не знаю, можно ли сохранить то, что было, если ты провёл полгода с другим человеком и до сих пор не можешь сказать, чего хочешь. Может быть, можно. Но для этого мне нужно, чтобы ты сначала сделал выбор. Сам. Не потому что я прошу и не потому что Маша. А потому что ты понял, что тебе нужно.
Он кивнул медленно.
— Я понял.
— Хорошо.
Я встала, убрала со стола стаканы. Стакан был пустой, убирать было незачем, но руки хотели что-то делать.
— Оля, — сказал он в спину. — Мне жаль.
Я остановилась у раковины.
— Я знаю, — ответила я. — Мне тоже.
---
Прошло ещё три недели.
В это время я много думала о том, как устроено предательство. Не в книжном смысле — я имею в виду бытовой, домашний, тот, который происходит не в кино, а на твоей собственной кухне. Предательство, оказывается, не приходит сразу и не уходит сразу. Оно живёт внутри тебя отдельным предметом — как чемодан, который ты поставила в угол и пока не знаешь, разбирать или нет.
Я думала о том, каково ей — Кате. Двадцать семь лет, работает с ним каждый день, знает расписание его встреч, заказывает ему кофе, печатает письма. Полгода. Что она думала всё это время? Что будет? Что он уйдёт? Или не думала — просто жила в том, что есть?
Я не знаю. И в каком-то смысле мне всё равно. Она мне не враг — я поняла это неожиданно для себя. Враг — это когда есть борьба, противостояние. А у нас ничего такого не было. Просто два человека, каждый из которых жил своей жизнью, и жизни пересеклись в одном месте.
Я думала о Лене — жене Кости. Она однажды сказала мне, смеясь, что главное в браке — не принимать быстрых решений. «Мы с Костей уже три раза разводились мысленно, — говорила она, — и три раза передумывали. Хорошо, что не торопились.» Я тогда смеялась вместе с ней.
Теперь думала: а сколько раз они разводились не мысленно? И что им помогало?
Однажды я позвонила маме. Мама живёт в Самаре, мы созваниваемся раз в неделю, обычно по воскресеньям. Это был четверг, и мама, взяв трубку, сразу спросила:
— Оля? Что случилось?
— Ничего не случилось. Просто хотела услышать тебя.
Она помолчала секунду, потом сказала:
— Ну, хорошо. Я тут как раз варенье варю, рассказывай.
И я рассказала. Не всё — не про Катю, не про ту ночь. Просто сказала, что устала. Что иногда чувствую, что не знаю, что делаю и зачем. Что смотрю в окно и не понимаю, что там вижу.
Мама слушала. Мешала варенье — я слышала звук ложки о кастрюлю.
— Ты помнишь, — сказала она наконец, — как ты маленькая боялась грозы? Ты залезала под одеяло с головой и говорила, что тебе не страшно, просто холодно. Хотя на дворе было лето.
— Помню, — сказала я.
— Ты и сейчас так делаешь. Говоришь «устала», а имеешь в виду что-то другое.
Я не ответила.
— Ты его любишь? — спросила она.
Долгая пауза.
— Я не знаю, мама.
— Это уже ответ, — сказала она. — Если бы не любила — знала бы точно.
Мы помолчали.
— Приедь летом, — сказала мама. — С Машей. Хоть на неделю. Поешь нормально, поспишь нормально, мы с тобой поговорим как следует.
— Постараюсь, — ответила я.
— Не постараюсь, а приедь, — сказала она. — Это разные слова.
Андрей ходил задумчивый, много молчал. Однажды вечером сказал, что звонил Кате. Я не спросила, о чём они говорили. Мне не нужны были подробности.
В пятницу, когда Маша была на тренировке, он пришёл домой раньше обычного. Я сидела на кухне с ноутбуком, работала над отчётом.
— Оля, — сказал он, — я всё решил.
Я закрыла ноутбук. Посмотрела на него.
— Слушаю.
Он сел напротив. Руки сложил на столе — как тогда, на том разговоре, только теперь в нём не было этой рассеянной растерянности. Что-то устоялось.
— Я хочу быть здесь. С тобой и с Машей. Я... я закончил с Катей. Неделю назад. Я должен был сказать раньше, но не знал, как.
Я смотрела на него. Ждала, когда что-то почувствую — облегчение, или радость, или хотя бы что-то тёплое. Что-то пришло. Не радость. Что-то сложнее — как когда долго болеешь и первый раз встаёшь с постели. Ещё слабо, но уже возможно.
— Почему ты решил это? — спросила я.
Он думал.
— Потому что когда я представил, что ухожу отсюда, — он обвёл взглядом кухню, стены, окно с вечерним светом, — я понял, что не могу. Не Маша, не обязательства. Просто я не могу. Это моё место.
— Этого недостаточно, Андрей.
— Я знаю. — Он посмотрел мне в глаза. — Но я готов сделать всё, что нужно, чтобы стало достаточно. Если ты дашь мне возможность.
Тишина.
За окном Машин автобус — я узнала по звуку, она всегда приезжает на семнадцатом.
— Я не обещаю, что всё вернётся, — сказала я медленно. — Я не знаю, как это работает. Я не знаю, смогу ли я забыть.
— Я не прошу забыть.
— Тогда что ты просишь?
— Попробовать.
Маша загремела ключами у двери. Я встала — привычно, на автопилоте.
— Я подумаю, — сказала я.
— Хорошо. — Он тоже встал. — Этого достаточно.
Маша влетела в коридор, скинула кроссовки, крикнула: «Мам, я умираю есть, там что-нибудь есть?» — и прошлёпала на кухню. Увидела нас обоих, немного удивилась.
— Вы чего такие серьёзные?
— Просто разговаривали, — сказала я. — Иди мой руки. Сейчас поедим.
Маша пожала плечами и пошла в ванную.
Я открыла холодильник. Достала кастрюлю. Поставила на плиту. Привычные движения — сколько тысяч раз я это делала. Руки знали всё сами.
Андрей подошёл, встал рядом.
— Давай помогу.
Я подумала секунду.
— Нарежь хлеб, — сказала я.
Он кивнул. Взял хлеб. Взял нож. Встал рядом со мной у разделочной доски.
Мы молчали. Но это было другое молчание. Не то, что накапливается годами и превращается в стену. Другое — то, которое бывает, когда слова уже сказаны и ещё не нужны новые. Когда можно просто стоять рядом и резать хлеб, и слышать, как в коридоре Маша говорит по телефону с подругой, и видеть, как за окном зажигаются первые фонари.
Я не знала, что будет дальше. Никто не знает — это, наверное, главное, что понимаешь, когда что-то разрушается и ты стоишь перед обломками. Можно отстроить заново, но это другое здание, с другими стенами. Такое же — нет. Точно такое же никогда.
Но Маша пришла из ванной, уселась за стол и сказала: «Мам, мне сегодня пятёрку поставили по французскому, я вообще не ожидала» — и я обернулась к ней, и улыбнулась по-настоящему, и ответила: «Это потому что ты умница», — и это было правдой. Самой настоящей.
Суп закипел. Я убавила огонь.
Я стояла у плиты и смотрела в окно — там зажигались фонари, один за другим, как будто кто-то медленно шёл вдоль улицы и включал их. Первый раз за много недель мне не нужно было думать, что делать дальше. Следующий шаг был прост: покормить дочь, лечь спать, встать утром. Остальное — потом, по мере поступления, как говорит Наташа про рабочие задачи.
Я не знала, получится ли у нас. Не знала, хватит ли мне сил простить по-настоящему — не сделать вид, а именно простить, так чтобы это не давило каждый вечер изнутри. Не знала, изменится ли он — не на словах, а в том, как живёт, что выбирает, куда смотрит. Всего этого я не знала.
Но я знала одно: я не хочу принимать решение из страха. Не из страха остаться одной, и не из страха сделать ошибку. Я хочу, чтобы то, что я выберу — я выбрала из себя. Из того, что я есть, что я чувствую, что мне нужно. Это казалось мне важным.
Жизнь продолжалась. Со всем, что в ней есть.