Бойлер я вешала сама, Артем в тот день лежал с температурой, а горячую воду ждать до весны никто не собирался. Тяжелый, еле подняла. Потом стояла, упершись лбом в холодную стену, и думала: ничего, зато вечером душ будет. Как у людей.
Мы с Артемом жили у его матери Ирины Сергеевны в старом доме. Он достался ей от бабушки: бревенчатый, с провисшим крыльцом, с туалетом на улице. Мы заняли большую комнату.
Дом разваливался, но Ирина Сергеевна держала его, как награду, и говорила:
– Бабушка мне его оставила, а не кому-то другому.
Она вообще говорила тихо, ровно, будто зачитывала приговор. Приземистая, крепкая, всегда в платье с воротничком, даже когда картошку чистила. Аккуратное каре, ни волосинки не выбьется.
И голос этот ровный, без повышений… От него мне все время делалось не по себе.
Ремонт мы начали той же осенью, когда переехали. Артем работал на котельной, я в пекарне, и каждый свободный рубль шел в этот дом. Полы перестелили, Артем доски тащил с рынка на себе, потому что доставка выходила дорого. Стены выровняли, батареи поменяли, воду провели. Пристроили санузел с входом из коридора, выложили там стены плиткой, бежевой, с мелким рисунком.
Двор привели в порядок, забор поставили новый, крыльцо подняли. Двери межкомнатные купили, не фанерные, как стояли тут с советских времен, а нормальные, из массива.
Все деньги были наши. Ирина Сергеевна ни копейки не предложила, а мы не просили. Конечно, не просили, разве ж она даст.
Муж Ирины Сергеевны работал, но их деньги шли на «свое»: что-то откладывали, что-то золовке Ульяне пересылали. Мы были при доме, и это, по мнению Ирины Сергеевны, было более чем хорошо. А она всем этим пользовалась. Горячей водой мылась подолгу, с удовольствием. По новому полу ходила в тапках, которые берегла. На отремонтированной кухне варила свои щи и компоты.
Но хвалить – это не к ней. Надо сказать, я ни разу не слышала от нее слова «спасибо», ни когда воду провели, ни когда крыльцо подняли, ни когда батареи заменили.
Зато критиковать – это пожалуйста. Она заходила в ванную комнату, проводила пальцем по шву между плитками, щурилась и говорила тихо, ровно:
– Кривовато. Мастера бы позвали, а не сами мазали.
Я молчала. Потом не выдержала, достала телефон, нашла фотографии, которые делала до ремонта. Удобства на улице, стены в черном грибке, труба, обмотанная тряпкой, желтые потеки на потолке. Протянула свекрови:
– Вот так было до ремонта. Красота, правда?
Ирина Сергеевна посмотрела на экран, поджала губы, развернулась и вышла. Не извинилась, конечно. Но хотя бы замолчала.
Ульяна приехала в марте. Тонкая, угловатая, с волнистыми волосами до плеч и привычкой теребить телефон, даже когда разговаривала с живым человеком. Ее мужа Тимура уволили с оптовой базы, съемную квартиру они потянуть не смогли, и Ульяна приехала к матери. С мужем и годовалой дочкой.
Ирина Сергеевна сообщила нам за ужином. Тихо, ровно, как и всегда, ложку положила, промокнула губы салфеткой.
– Ульянка с Тимуром поживут в большой комнате. У них малышка, им нужнее. Вы пока в маленькую переберетесь.
Не попросила, а распорядилась. Как с мебелью: передвинуть туда, переставить сюда. Артем отложил вилку, посмотрел на мать, потом на меня. Я ждала, что он скажет хоть что-нибудь. Что угодно – «мам, давай обсудим» или «погоди, это наша комната». Он промолчал.
Мы перетащили вещи в комнату, где едва помещались кровать и шкаф. Ульяна после приезда прошла мимо нашей новой каморки, заглянула, пожала плечами:
– Ну, временно же.
Тимур с этих пор почти безвылазно сидел в нашей бывшей комнате на диване с ноутбуком. Работу он не искал, впрочем, Ульяна на этом не настаивала.
Как-то я сказала Ирине Сергеевне, отведя ее в коридор:
– А надолго они сюда?
– На месяц, –сказала она, – потом съедут, не переживай.
Месяц прошел. Потом второй. Ульяна с Тимуром никуда не торопились, Тимур по-прежнему сидел на диване, иногда выходил подымить, иногда помогал во дворе свекру. Ульяна занималась ребенком, Ирина Сергеевна тоже нянчила внучку с утра до вечера и цвела. Она вообще преобразилась, стала мягче, начала чаще улыбаться, только не нам.
Я продолжала трудиться в пекарне, Артем работал двойные смены.
Однажды муж сел рядом со мной на кровать в каморке, уставший после ночной смены, и сказал, глядя в стену:
– Может, зря мы сюда столько вбухали, Лар?
Я повернулась к нему, хотела ответить, но увидела, как он трет левое плечо, болезненно морщится, и промолчала. Только подумала, и в самом деле, а ведь если бы действительно те деньги, что ушли на ремонт этой развалюхи, мы вложили в свое?
Насколько правильнее бы это было?
Ирина Сергеевна вызвала меня на кухню утром в субботу. Стояла у плиты, в своем платье с воротничком, каре уложено идеально. Тихий голос, ровный, без единой трещины:
– Лариса, я тут подумала. Дом мой, ты знаешь. Ульянке с ребенком нужнее. Мы с отцом уже мебель им заказали, новую кухню, кроватку. Так что собирайте вещи и подыскивайте что-нибудь свое. Вы молодые, бездетные, справитесь.
Я слушала и смотрела на нее. На эту кухню, где я клала фартук из плитки. На этот кран, который Артем ставил в выходной…
– Когда? – спросила я.
– До конца месяца надо бы вам съехать.
Сказала, отвернулась к плите, и стало понятно: приговор зачитан, разговор окончен.
Артем узнал вечером. Сел на кровать и долго молчал, сжимая и разжимая пальцы. Ночью я проснулась от того, что он тяжело дышал. Его увезла скорая под утро. Сердце. Артем пролежал в больнице до конца месяца, ровно столько свекровь и отвела нам на сборы.
Я собрала вещи и перевезла все на съемную квартиру. Ходила к Артему каждый день. Ирина Сергеевна не приехала к сыну ни разу. Ульяна прислала сообщение: «Как он?»
И больше не писала.
В пятницу я поехала в дом забрать оставшееся. Открыла дверь и увидела, как Ирина Сергеевна двигала шкаф. Шкаф Артема, который он собирал несколько вечеров.
Толкала его к стене и говорила Ульяне:
– Шкаф у них тяжелый, неудобный. Тебе такой не подойдет, надо бы поменять. Выкинем, новый купим.
Выкинем. Шкаф, который мой муж, сейчас лежащий в больнице, собирал собственноручно. Вечер за вечером. Дверцы подгонял… Я прислонилась к дверному косяку. Рука нашла родинку над губой, привычный жест, когда нервничала.
А потом я позвонила грузчикам.
Они приехали через два часа. Ирина Сергеевна вышла на крыльцо и спросила привычным ровным голосом:
– Это что же делается?
– Свое забираю, – сказала я. – Вы же говорили: дом ваш. А вещи, в том числе этот шкаф, наши.
Грузчики вынесли шкаф, потом кухонный гарнитур, который мы покупали в кредит. Потом межкомнатные двери, одну за другой. Дверные проемы остались пустыми.
Я перекрыла бойлер, отсоединила шланги. Грузчики сняли его со стены. Остались следы от креплений и дырки в кафеле. Потом спустились к скважине, отключили насосную станцию, вытащили насос, погрузили.
Ирина Сергеевна стояла во дворе. Впервые за все годы она повысила голос:
– Ты что делаешь?! Ты что делаешь, я тебя спрашиваю! В доме ребенок будет жить!
– Ребенок будет жить, – отозвалась я. – Только не за мой счет. Скважина ваша – вода в земле. Насос – наш. Стены ваши – плитка наша. Двери наши. Бойлер наш. Кухня наша.
Ульяна вышла на крыльцо с телефоном в руке. Не теребила, просто держала, забыв про него. Смотрела на пустые дверные проемы, на дырки в стене ванной, на провода, торчащие из стены там, где был бойлер.
Ирина Сергеевна говорила что-то еще, но уже не тихо, уже срываясь, и от этого ее ровный голос, которым она столько лет зачитывала приговоры, ломался, хрипел. И было в этом что-то жалкое.
Я села рядом с водителем, и мы уехали.
***
Прошла весна. Артема выписали, он восстанавливался медленно, работать пока не мог. Мы жили на съемной квартире, было тесно, чужие стены, старый линолеум. Бойлер стоял в углу, неподключенный, ждал своего часа.
Ирина Сергеевна жила в своем доме. Ульяна с Тимуром там не остались, посмотрели на дверные проемы, на дырки в кафеле от бойлера, на торчащие провода, развернулись и уехали к родителям Тимура.
Ребенку, сказали они, нужны нормальные условия.
Артем с матерью не разговаривал, Ирина Сергеевна тоже не звонила. Передавала через знакомых, что я чудовище, что так с людьми не поступают.
А я… Жалела ли я? Плитку – жалела. Красивая была. О том, что так поступила – нет.
Хотя, признаться, мне совестно перед мужем, ведь из-за меня он теперь не общается с родителями. Но как можно было поступить по-другому, я не знаю.