На кухонном столе под солонкой лежал тетрадный листок в клетку. Я прочитала, что там написано. И залилась слезами.
Но… пожалуй, расскажу обо всем по порядку.
В конце апреля Костя сказал мне по телефону:
– Мама приедет на майские. Дней на десять.
Я закрыла глаза и выдохнула. Десять дней. Людмила Петровна. В нашей двушке. С ее привычкой вставать в пять, греметь посудой и расставлять мою жизнь по своим полочкам.
– Хорошо, – сказала я, и Костя выдохнул в трубку.
До ее приезда оставалась неделя. Я вымыла ванну, спрятала сушилку для белья на балкон (Людмила Петровна считала, что белье должно сохнуть на веревке во дворе, «как у людей»). Переложила специи в закрытые банки, потому что открытые пакетики в прошлый раз стали поводом для получасовой лекции о хранении продуктов.
Знаете, как готовятся к визиту свекрови? Если провести аналогию, то как к проверке из санэпидемстанции. Только инспектор живет у тебя и проверяет круглосуточно.
Людмила Петровна приехала первого мая рано утром. Костя встретил ее на вокзале, а я в это время запихивала последние «улики» в шкаф.
Дверь открылась, и появилась свекровь, невысокая, в светлом плаще, с коротко стриженными седыми волосами и с сумкой.
– Так, – отчеканила Людмила Петровна, оглядывая прихожую. – Обувницу переставили? Раньше удобнее было.
Я поджала губы. Начинается.
Ромка вылетел из комнаты босиком, врезался ей в колени и затараторил про нового кота у соседей, про то, что у него выпал зуб. И про то, что мама не разрешает есть мороженое до обеда.
Людмила Петровна присела, взяла его лицо в ладони. Руки у нее были в мелких пигментных пятнах, пальцы – чуть припухшие на сгибах. Она долго смотрела на Ромку, потом моргнула, отвернулась и сказала:
– Ну-ка, показывай дырку от зуба.
Я тогда подумала: вот, проверяет, хорошо ли ребенок ухожен. А надо было подумать другое. Но я не умела тогда думать другое.
На второй день Людмила Петровна встала в пять. Я проснулась от звука, с которым чугунная сковорода встречается с плитой. Лежала и считала овечек, чтобы не встать и не сказать того, о чем потом пожалею.
Когда я вышла на кухню в семь, стол был накрыт. Людмила Петровна сидела у окна в своем вечном фартуке поверх халата.
– Я уже попила чай, – сказала она, перехватив мой взгляд. – Садись, остынет.
Под глазами у нее лежали тени, темные, глубокие. Словно она не спала вовсе, а просто пережидала ночь. Я не спросила «как спалось». Ни в тот день, ни в один из следующих, ни разу за все десять дней, что она у нас прожила.
Дни тянулись, как резиновые. Людмила Петровна перемыла всю посуду в шкафу, перегладила Ромкины футболки и сделала еще очень много чего.
На третий день я зашла на кухню и застала ее с телефоном. Она фотографировала полку со специями.
– Что вы делаете? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
– Хочу себе так же сделать, – усмехнулась Людмила Петровна. – Красиво расставила.
Я не поверила. Решила: покажет подругам или сестре, посмеется. Мол, вот, невестка хранит паприку рядом с корицей, деревня.
На пятый день она спросила рецепт моих щей. Это было странно. Людмила Петровна готовила щи так, что Костя до сих пор все чужие щи сравнивал с маминым вариантом.
И вдруг она попросила:
– Марина, продиктуй мне рецепт. Костя говорит, у тебя вкуснее.
Я продиктовала, она записала.
Вечером того же дня Людмила Петровна полезла под раковину. Я услышала лязг ключа и звук воды.
– Кран подтекал, – доложила она, выбираясь из-под мойки с мокрыми рукавами. – Я прокладку поменяла.
– Откуда у вас прокладка? – не сдержалась я.
– Купила.
Я тогда хмыкнула и подумала: контроль нового уровня. Даже кран починить не доверяет.
Вообще, Людмила Петровна всю жизнь чинила в доме все сама. Костя как-то обмолвился: пока он рос, в их квартире ни разу не было сантехника. Она и краны меняла, и розетки. Только никогда в этом не признавалась, потому что считала: «Это мужское дело, нечего соваться».
На седьмой день я проснулась ночью от того, что было тихо. Вышла на кухню.
Людмила Петровна сидела за столом в темноте. Свет фонаря из окна падал на ее лицо, и я увидела мокрые дорожки на щеках. Она быстро вытерла лицо.
– Сериал досмотрела, – буркнула она, показав на телефон. – Глупый конец. Ложись, Марина, чего встала.
Я вернулась в спальню. Костя лежал лицом к стене и не спал, я знала по дыханию. Но не повернулся, и я не повернулась к нему.
На восьмой день я заглянула в детскую и увидела Людмилу Петровну. Забыла сказать: Ромка к тому времени ходил за бабушкой хвостом. Она научила его лепить пельмени, и он гордился этим так, будто получил взрослый разряд по чему-то важному. Но в тот момент Ромка спал после обеда, и Людмила Петровна была в детской одна.
Она стояла, положив руку на дверной косяк, и смотрела на Ромкину кровать, на разбросанные по полу машинки, на рисунок, приклеенный к стене скотчем. Рисунок был новый, подписан: «Баба Люся и кот». Кот получился больше бабы Люси.
Людмила Петровна водила пальцем по обоям. Просто гладила стену, будто трогала что-то живое.
– Мама, вам нехорошо? – спросила я, и сама удивилась слову «мама».
Оно выскочило само, первый раз за все эти годы.
– Хорошо, – отозвалась она коротко. – Обои красивые. Когда клеили?
Я ответила, и она кивнула, потом ушла. А я постояла минуту и тоже вышла, не поняв, что только что видела.
На десятый день Людмила Петровна уехала. Рано, как и приехала. Костя повез ее на вокзал, а я помахала из окна, и в груди стало легко и просторно.
Свобода. Ура!
Я открыла окна и впустила майский ветер. Сняла постельное белье с дивана в гостиной, где спала свекровь, засунула в машинку. Убрала фартук, который она повесила на крючок у плиты, «чтобы был под рукой», и засунула в ящик.
Квартира снова стала моей.
Костя вернулся с вокзала минут через сорок. Сел на балконе, сжал мочку уха пальцами и молчал. Странное у него было лицо. Тяжелое.
Я вернулась на кухню и вдруг увидела на холодильнике тетрадный листок в клетку, сложенный пополам. Это была записка, написанная почерком Людмилы Петровны…
«Марина, я не умею говорить такие вещи вслух, поэтому напишу.
Я продала квартиру. Уезжаю к сестре в Калининград насовсем. Врачи сказали, что времени у меня немного. Сестра согласилась ухаживать. Костя знает. Я его попросила пока тебе не говорить, хотела сама.
Я приезжала попрощаться. По-настоящему.
Щи у тебя и правда вкуснее моих. Я не подлизываюсь. Просто раньше не могла признать, а теперь чего уж.
Ромка похож на моего Петра. Те же глаза и та же привычка разговаривать с предметами, когда думает, что никто не слышит. Не отучай его от этого.
Кулинарную книгу я не забыла, я ее специально оставила. Она между твоими книгами, на верхней полке. Там внутри все, что я умела готовить за свою жизнь. Теперь это твое.
Спасибо, что терпела меня все эти годы. Я знаю, что характер у меня не сахар. Но по-другому не умею.
Людмила».
Я так и села на табуретку. Потом полезла на верхнюю полку. Ее кулинарная книга и правда стояла между моими. Открыла. Между страницами лежал засушенный лист черной смородины с их дачи, где мы когда-то собирали ягоды все вместе.
Я вспомнила, как она фотографировала специи. Как записывала рецепт. Как гладила обои в детской. Как купила прокладку для крана...
Не контроль и не критика. Не инспекция, которую я себе выдумала.
Она так прощалась…
Костя появился в дверях кухни. Посмотрел на листок в моих руках, на книгу, на мое мокрое лицо.
– Ты знал? – спросила я.
Он кивнул. Сжал мочку уха, отвел глаза.
– Почему не сказал?
– Она просила.
Мы молчали. Ромка бегал по своей комнате и разговаривал с машинкой, тихо, как будто никто не слышит. Я взяла телефон. Нашла ее номер, палец завис над экраном и не опустился.
Что я скажу? Что десять дней жила с ней рядом и ни разу не спросила, как она спала? Что считала дни до ее отъезда?
Телефон лег на стол. На кухне тикали часы. Пахло лавандой и чем-то старомодным, вроде крема из жестяной баночки. И Ромка за стенкой уговаривал машинку ехать быстрее.
Я так и не позвонила ей. И когда мы с мужем поехали попрощаться с ней, не сказала ничего кроме:
– Спасибо, что были рядом.
И я до сих пор думаю, что этого мало.
Ведь мало же, правда?