Кровь на бетоне блокпоста была чёрной. Не красной — чёрной, как мазут. Ренат увидел её раньше, чем женщину. Потом увидел женщину — она лежала у шлагбаума на боку, обхватив живот обеими руками, и не кричала. Молча смотрела в небо. Глаза огромные, сухие.
— Хирург! — заорал Панченко от КПП. — Бегом сюда!
Ренат бежал уже. На ходу закатывал рукава. Он был военный хирург, капитан медицинской службы, 32 года, и за 14 месяцев в Афганистане научился определять по цвету крови, сколько времени у человека осталось. У этой женщины времени не было вообще.
Он опустился на колени. Женщина перевела на него взгляд. Молодая, лет 22. Афганка. Лицо серое, губы белые. Живот — огромный, на последнем сроке. Платье мокрое. И кровь.
— Давно? — спросил Ренат.
Она не понимала русского. Или понимала, но не могла ответить. Сжала его руку. Пальцы ледяные.
— Носилки! — крикнул Ренат. — И горячую воду. Всё чистое, что есть.
Носилок не было. Панченко притащил брезент. Горячую воду грели в котелке на примусе. Ренат работал руками, инструментов почти не было, только то, что в полевой сумке. Женщина молчала. Ни стона. Только дышала — часто, мелко, как раненая птица.
Первый ребёнок пошёл трудно. Ренат тянул осторожно, выправлял, чувствовал, как скользят под пальцами крохотные плечи. Мальчик. Синеватый, маленький. Закричал — тонко, жалобно. Ренат передал Панченко.
— Держи. Заверни.
Панченко, здоровый усатый прапорщик, взял свёрток двумя руками, как мину. Стоял белый.
Второй ребёнок. Девочка. Пошла легче. Тоже закричала. Ренат обрезал пуповину, завернул в свою нательную рубаху. Тёплая ещё, от тела.
Женщина смотрела на него. Губы двигались. Ренат наклонился.
Она шептала. По-русски. Плохо, с акцентом, но по-русски.
— Тимур... — сказала она. — Тимур Бахтиев.
Ренат замер. Мир остановился. Пыль в воздухе застыла. Звуки исчезли.
Тимур Бахтиев. Его младший брат. Пропал без вести год назад. Разведрота ушла на задание и не вернулась. Четверых нашли. Тимура — нет. Ни тела, ни жетона, ничего. Мать постарела на 10 лет за месяц. Отец перестал разговаривать. Ренат написал 11 рапортов. Безрезультатно. Пропал без вести. Точка.
— Что? — сказал Ренат. — Что ты сказала?
Женщина шептала координаты. Цифры. Широта, долгота. Ренат запоминал, вбивал в память, как гвозди в доску. Она повторила дважды. Потом сказала:
— Живой. Подвал. Цепи.
И закрыла глаза.
Ренат пытался остановить кровотечение. Давил, зажимал, делал всё, что мог. Но она уже уходила. Он видел, как цвет лица меняется — из серого в восковой. Пульс исчез. Ренат делал непрямой массаж сердца 4 минуты. Бесполезно. Она умерла.
Панченко стоял над ним с двумя свёртками в руках. Дети кричали. Солнце садилось за горы.
— Кто она? — спросил Панченко.
Ренат не ответил. Он смотрел на мёртвую женщину и думал о брате. Год. Год в подвале. В цепях.
В госпитале было тесно, жарко и пахло хлоркой. Ренат нёс детей по коридору. Медсестра Лиза шла навстречу — невысокая, темноволосая, 28 лет, быстрая в движениях. Увидела свёртки, остановилась.
— Чьи?
— Ничьи, — сказал Ренат. — Мать умерла.
Лиза взяла девочку. Посмотрела — внимательно, цепко, как смотрят женщины, которые давно работают с ранеными и не боятся ничего.
— Близнецы?
— Двойня.
— Им нужна смесь. У нас есть немного, на пару дней хватит.
— Хватит, — сказал Ренат.
Лиза посмотрела на него.
— Ты куда-то собрался.
Это не был вопрос. Она видела по глазам. По тому, как он стоял — уже не здесь, уже в дороге.
— Мне нужно уйти, — сказал Ренат. — На 2–3 дня.
— Куда?
— Не могу сказать.
— Ренат.
— Не могу.
Она молчала. Потом кивнула.
— Дети будут в порядке. Иди.
Он поставил мальчика ей на руки. Их пальцы соприкоснулись. На секунду. Ренат развернулся и ушёл.
Он вышел ночью. Один. Без разрешения, без рапорта, без группы. Автомат, нож, фляга, сухпай на 3 дня. Координаты в голове. Карта в нагрудном кармане, карандашом отмечена точка.
Горы ночью — это темнота и камни. Ренат шёл по тропе, потом тропа кончилась. Шёл по камням. Потом камни кончились, начался песок. Потом опять камни. Он не останавливался. Пил воду маленькими глотками. Ел на ходу.
Он думал о Тимуре. Младший брат. Смешной, длинный, с оттопыренными ушами. В детстве вечно ходил за Ренатом хвостом. Ренат уехал в медицинский — Тимур в военное училище. Мать говорила: ну хоть один нормальный в семье, доктор будет. А Тимур смеялся: я тоже нормальный, просто другой.
Последний раз они виделись здесь, в Афганистане. Ренат приехал в январе, а Тимур уже служил 3 месяца. Пришёл в госпиталь, стоял в дверях — худой, загорелый, в пыльном камуфляже.
— Здорово, брат.
— Здорово.
Обнялись. Ренат почувствовал, какой он стал жилистый, твёрдый. Уже не мальчишка.
— Как тут? — спросил Ренат.
— Нормально. Жарко.
Вот и весь разговор. Они не умели говорить друг с другом длинно. Бахтиевы вообще не умели. Отец за всю жизнь сказал Ренату «я тобой горжусь» один раз — когда тот окончил академию. Мать плакала за обоих.
Через 2 недели Тимур ушёл на задание. И не вернулся.
Ренат шёл. Ноги стёрты, спина мокрая, лёгкие горят. Он считал шаги. До тысячи и заново. Это помогало не думать.
На рассвете второго дня он увидел кишлак.
Кишлак лежал в ущелье — 20–30 глинобитных домов, ограда из камней. Ренат лежал на гребне и смотрел в бинокль. 3 охранника. Один у входа в крайний дом, двое ходят по периметру. Автоматы, разгрузки. Не регулярные войска — боевики. Бородатые, расслабленные. Привыкли, что сюда никто не приходит.
Крайний дом — двухэтажный, окна забиты. Подвал. Ренат прикинул расстояние. 400 метров. Открытое пространство — 50 метров у стены. Дальше — тень.
Он ждал ночи.
Лежал на камнях 12 часов. Не двигался. Пил воду. Ел галету. Думал о том, как Зарина шла этот же путь в обратную сторону. Беременная двойней. Через горы. Одна. Сколько дней она шла? 3? 4? Откуда она знала русский? Тимур научил. Координаты, имя, язык. Он готовил её к этому. Знал, что сам не выберется. Послал её.
Она дошла. Почти дошла.
Ренат представил: молодая женщина, дочь старейшины кишлака. Боевики привели пленного русского солдата. Она носила ему еду тайком. Как? Когда? Ночами, наверное. Спускалась в подвал, когда охрана спала. Он был в цепях, избитый, голодный. Она приносила лепёшку, воду. Они не могли разговаривать — он не знал дари, она не знала русского. Учили друг друга. Слово за словом. Имя. Координаты. Широта. Долгота.
Потом она забеременела. Отец узнал. Ренат мог представить, что было дальше. Позор. Проклятие. Изгнание. Она ушла. С тем, что Тимур ей дал: координаты базы и его имя.
Темнело. Ренат спустился.
Он подошёл к первому охраннику со спины. Тот сидел на камне, курил. Ренат зажал ему рот и ударил ножом точно, быстро, как учили. Тело обмякло. Он опустил его на землю без звука.
Второй ходил вдоль стены. Ренат подождал, пока тот повернётся спиной. Подошёл. Обхватил за шею. Тот дёрнулся, захрипел. Затих.
Третий был внутри. Ренат вошёл в дом. Скрипнула дверь. Третий охранник обернулся, потянулся к автомату. Ренат выстрелил. Один раз. Звук разнёсся по ущелью. Теперь — бегом.
Подвал. Каменные ступени вниз. Темнота. Запах сырости и мочи.
Ренат включил фонарь.
И побелел.
Тимур сидел у стены. В цепях, прикованный за щиколотки к железному кольцу в полу. Борода. Грязь. Кости видно под кожей. Глаза ввалились. На нём были остатки формы — рваной, почерневшей.
Он поднял голову. Прищурился от света.
— Ренат? — сказал хрипло.
— Тимур.
— Это ты?
— Это я.
Тимур смотрел на него. Потом закрыл лицо ладонями. Плечи задёргались. Он не издавал ни звука. Просто сидел и закрывал лицо.
Ренат сбил замок прикладом. Цепь упала. Он поднял брата. Тимур не мог стоять — ноги не держали. Ренат присел, перекинул его руку через плечо. Тимур весил как ребёнок. Кожа и кости.
Они поднялись наверх. Ренат вышел во двор. Тишина. Кишлак спал. 3 тела в темноте. Надо уходить.
Ренат перекинул Тимура через спину. Понёс.
Он нёс его 2 дня. По горам, по камням, по тропам и без троп. Тимур то приходил в себя, то уплывал. Ренат поил его из фляги. Совал в рот крошки галет. Тимур глотал с трудом.
К концу первого дня Тимур начал говорить. Отрывками, шёпотом. Ренат слушал, не перебивал.
— Нас сдали, — сказал Тимур. — Всю группу. Маршрут знали. Ждали.
— Кто?
— Грицай.
Ренат шёл. Не остановился. Но внутри всё сжалось.
Полковник Грицай. Начальник разведотдела. 48 лет, краснолицый, грузный. Ренат видел его в штабе — уверенный, громкий, всегда с картой, всегда при деле.
— Откуда знаешь? — спросил Ренат.
— Слышал. Когда привезли. Они говорили между собой. Думали, я не понимаю. Но я уже учил язык. Зарина учила.
Тимур замолчал. Потом:
— Она жива?
Ренат не ответил. Нёс брата дальше.
— Ренат. Она жива?
— Потом, — сказал Ренат. — Всё потом.
Тимур затих. Он, видимо, понял по голосу. Или по молчанию. Или просто не хватало сил спрашивать дальше.
На вторые сутки Ренат нашёл в ущелье тайник. Тимур показал — камень с зарубкой. Под камнем — полиэтиленовый пакет, завёрнутый в тряпку. Внутри — бумаги. Списки, маршруты, даты. Почерк Грицая — Ренат видел его подпись на документах. Координаты колонн, время выхода, численность. И рядом — пометки на дари. Цены. Каждый маршрут имел цену.
Ренат положил пакет за пазуху.
— Откуда? — спросил он.
— Зарина, — сказал Тимур. — Забрала из комнаты отца. Он хранил как страховку. Если русский полковник обманет — показать другим.
Ренат нёс брата и думал. Отец Зарины — старейшина. Грицай работал через него. Передавал маршруты, получал деньги. Всё просто и грязно. Сколько колонн сожгли? Сколько ребят погибли?
Он сжал зубы и шёл быстрее.
Госпиталь. 3 часа ночи. Ренат вошёл через задний двор. Тимур на спине. Оба в пыли и крови — не своей, чужой, но это неважно.
Лиза ждала у входа. Она не спала 2 ночи. Увидела их, побежала навстречу. Молча помогла уложить Тимура на каталку. Молча покатила в палату.
Тимур был в критическом состоянии. Обезвоживание, истощение, инфекция на ногах от кандалов. Лиза поставила капельницу, обработала раны, укрыла.
Ренат стоял в дверях.
— Дети? — спросил он.
— Спят, — сказала Лиза. — Я кормлю их каждые 3 часа. Мальчик сильный, ест хорошо. Девочка послабее, но набирает.
— Спасибо.
Лиза повернулась к нему. Посмотрела долго.
— Это кто?
— Мой брат.
Лиза не стала спрашивать больше. Ушла за бинтами.
Ренат сидел у кровати Тимура. Брат спал — провалился в сон, как в яму. Дышал ровно. Впервые за год, наверное, спал не на камне, не в цепях. На простыне. Под капельницей. В тепле.
Ренат вышел в коридор. Лиза была там. Стояла у окна, смотрела на двор.
— Он год был в плену, — сказал Ренат. — Его сдали.
Лиза молчала.
— Женщина на блокпосту — мать его детей.
Лиза повернулась. Глаза мокрые. Ничего не сказала. Подошла, положила голову ему на грудь. Ренат обнял её. Стояли в пустом коридоре, в тишине, в 3 часа ночи. Пахло хлоркой и лекарствами. За стеной спал Тимур. Этажом ниже спали двойняшки. Где-то далеко стреляли — глухо, привычно.
Ренат прижал Лизу к себе и закрыл глаза. На 30 секунд мир стал выносимым.
Через 3 дня Тимур уже мог сидеть. Через неделю — ходить с палкой. Лиза кормила его бульоном, потом кашей, потом котлетами из офицерской столовой. Тимур ел медленно, жевал каждый кусок долго. Привычка года — когда еды мало, растягиваешь.
Ренат не говорил ему про Зарину. Тимур не спрашивал. Он знал. Он знал с того момента на горной тропе, когда Ренат не ответил. Но не спрашивал, потому что пока не мог это вместить.
Он сидел у окна и смотрел на горы. Те самые горы, через которые она шла. Одна. С двумя детьми в животе. Чтобы его спасти.
Ренат принёс ему двойняшек на 4-й день. Положил на кровать рядом. Мальчик и девочка. Маленькие, красные, крикливые.
Тимур смотрел на них. Долго. Молча. Потом поднял мальчика одной рукой — осторожно, неумело, как держат гранату. Мальчик замолчал. Открыл глаза. Тёмные, как у Зарины.
Тимур прижал сына к груди и отвернулся к стене. Ренат вышел.
Документы Ренат передал командиру гарнизона — подполковнику Жилину. Жилин прочитал. Посерел. Сказал:
— Ты понимаешь, что это значит?
— Понимаю.
— Грицай — полковник. Связи в штабе округа. Если это всплывёт без доказательной базы — сожрут тебя, не его.
— Документы — доказательная база.
Жилин молчал. Курил. Докурил, затушил о подошву.
— Мне нужно время, — сказал Жилин. — Неделю. Тихо.
Но тихо не получилось.
Грицай узнал, что Тимур жив. Как — непонятно. Кто-то из штаба, кто-то из санчасти, кто-то болтнул. В гарнизоне секретов не бывает. Информация течёт, как вода — находит щели.
Ренат понял, что что-то не так, когда Лиза сказала:
— Приходил человек из штаба. Спрашивал, в какой палате раненый Бахтиев.
— Кто именно?
— Не знаю. Незнакомый. Я сказала, что не знаю никакого Бахтиева.
Ренат перевёл Тимура в подвальное помещение. Поставил ему раскладушку, рядом — детские кроватки. Лиза носила еду 3 раза в день.
На 10-ю ночь они пришли.
Ренат не спал. Сидел у окна на первом этаже. Увидел тени — 4 человека, двигались от ограды к зданию. Тихо, быстро, профессионально. Не боевики. Свои. Спецназ или что-то вроде.
Ренат разбудил Лизу. Она спала в сестринской.
— Бери детей. В подвал. К Тимуру. Заблокируй дверь изнутри.
Лиза не задала ни одного вопроса. Встала, обулась, ушла.
Ренат спустился к Тимуру. Тот уже не спал — услышал шаги наверху.
— Грицай? — спросил Тимур.
— Да.
— Дай автомат.
— Ты стоять не можешь.
— Сидя могу.
Ренат дал ему автомат. Тимур сел в углу, спиной к стене. Лиза за его спиной держала детей. Оба ребёнка молчали, как будто понимали.
Наверху стекло разбилось. Шаги. Ренат стоял за дверью. Первый вошёл — Ренат ударил прикладом. Второй отпрянул. Стрельба. Короткие очереди, гулкие в коридоре. Ренат стрелял от бедра, не целясь. Коридор узкий — не промахнёшься. Двое упали. Третий отступил. Четвёртый — Ренат не видел его — зашёл сбоку. Тимур выстрелил из угла. Попал.
Тишина.
Потом — мотор. Машина подъехала к госпиталю. Хлопнула дверь. Шаги. Тяжёлые, уверенные.
Грицай вошёл сам. 48 лет, грузный, в полевой форме. Пистолет в руке. Он шёл по коридору, переступая через тела своих людей.
— Бахтиев! — крикнул он. — Выходи. Поговорим.
Ренат вышел. Один. Встал в конце коридора. Между ними — 15 метров и 4 тела на полу.
Грицай поднял пистолет.
— Ты не понимаешь, во что лезешь, капитан, — сказал Грицай. — Тебе и твоему брату жить осталось до утра.
Ренат не ответил. Он нажал кнопку на рации, висевшей на груди. Общая частота. Весь гарнизон. Каждая казарма, каждый пост, каждый блокпост.
Грицай не сразу понял. А когда понял — Ренат уже включил запись. Маленький диктофон, плёночный, из посылки матери. Ренат записал показания пленного боевика 2 дня назад — того, которого привезли с патруля. Боевик говорил по-русски, плохо, но достаточно. Называл имя. Называл суммы. Называл даты. И называл фамилию: Грицай.
Голос боевика шёл из рации во все динамики гарнизона. Грицай стоял и слушал. Пистолет опустился.
— Выключи, — сказал Грицай. Голос упал.
Ренат не выключил. Запись шла 4 минуты. Потом закончилась. Тишина в эфире.
Грицай стоял бледный. Потом повернулся и вышел.
Ренат не стал его останавливать. Не нужно.
Утром Грицая нашли в его комнате связанным. Кто приходил ночью — никто не видел. Часовой у штаба сказал: «Были люди. Местные. 5–6 человек. Спокойные. Зашли и вышли. Я не стрелял — приказа не было.»
Грицай пропал. Его не нашли. Ни тела, ни следов. Те, кому он продавал маршруты, узнали, что из-за него их человека — связного — взяли на допрос. Они решили вопрос по-своему.
Жилин закрыл дело двумя строчками в рапорте: «Полковник Грицай А.В. пропал без вести при невыясненных обстоятельствах».
Тимур узнал о Зарине через 2 недели. Не от Рената. Он узнал сам. Сложил в голове — блокпост, двойня, координаты. Она пришла оттуда. Через горы. Одна. С ними внутри. Чтобы передать координаты и имя.
Он сидел на кровати с двумя свёртками на руках. Мальчик и девочка. Мальчику он дал имя — Рустам. Девочке — Зарина.
Ренат стоял в дверях и смотрел на брата. Тимур не плакал. Лицо спокойное. Только держал детей так, как будто они единственное, что у него есть. Потому что так и было.
— Поедем домой, — сказал Ренат.
— Да, — сказал Тимур. — Поедем.
Лиза провожала их у вертолётной площадки. Ветер от винтов трепал ей волосы. Она держала пакет — смесь для детей на дорогу, пелёнки, бутылочки.
Ренат взял пакет. Их пальцы снова соприкоснулись.
— Я вернусь, — сказал он.
— Знаю.
Он наклонился и поцеловал её. Быстро, коротко. Как ставят печать на документ. Факт, не обещание. Потому что обещания на войне не работают. Работают факты.
Лиза улыбнулась. Отступила.
Ренат поднялся в вертолёт. Тимур уже сидел внутри, двойня на руках. Борттехник помог закрепить ремни. Вертолёт поднялся.
Ренат смотрел в иллюминатор. Госпиталь уменьшался. Лиза стояла на площадке и смотрела вверх. Потом повернулась и пошла обратно. Не оглянулась. Женщины, которые ждут по-настоящему, не оглядываются. Это Ренат знал от матери.
Вертолёт лёг на курс.
Тимур прижимал детей к себе. Рустам спал. Зарина смотрела в потолок тёмными глазами — материнскими.
Ренат откинулся на борт и закрыл глаза. Внизу плыли горы, через которые молодая женщина шла босиком, чтобы спасти человека, которого любила. Она не дошла. Но дошло то, что она несла: его имя, его координаты и его дети.
Вертолёт летел на север. Домой.
Братья Бахтиевы возвращались. Двое мужчин, двое детей. Семья. Маленькая, рваная, склеенная кровью и молчанием. Но — семья.
А в госпитале Лиза сняла фартук, села за стол в сестринской и написала письмо. Одно предложение. Адрес — город Казань, улица Баумана, дом 14, квартира 3, Бахтиевым.
«Ваши сыновья живы, оба, и везут вам внуков.»
Запечатала конверт. Поставила штамп полевой почты. Отнесла на узел связи.
Потом вернулась в палату и начала перестилать койки. Война продолжалась. Работы было много. Ждать она умела.
Она застелила 3 койки, когда в дверях появился Панченко. Усатый, помятый, с кружкой чая в руке.
— Слышал, ночью стреляли, — сказал он. — У нас?
— У нас, — сказала Лиза.
— И что?
— Разобрались.
Панченко постоял. Почесал ус. Спрашивать дальше не стал. Он служил 19 лет и давно понял: если медсестра говорит «разобрались» таким голосом — значит, разобрались.
— Чай будешь? — спросил он.
— Буду.
Он принёс ей кружку. Лиза села на подоконник, обхватила кружку обеими ладонями. Чай был мутный, пересахаренный — как всегда. За окном светало. Горы розовели от солнца. Красиво. Лиза подумала, что за 14 месяцев здесь ни разу не подумала слово «красиво». А сейчас подумала.
Она допила чай, поставила кружку и пошла в процедурную. Там ждали раненые. Трое с ночного патруля — осколочные, нетяжёлые. Лиза меняла повязки, ставила уколы, записывала в журнал. Руки работали сами. Голова была далеко — в вертолёте, который нёс на север двух братьев и двух младенцев.
Она вспомнила, как Ренат вошёл в госпиталь в первый день. Январь, мороз, а он в одном кителе. Высокий, скуластый, молчаливый. Представился: капитан Бахтиев, хирург. Она показала ему операционную. Он осмотрел инструменты, проверил автоклав, пересчитал шовный материал. Ничего не сказал. Начал работать. За 2 недели она поняла, что он лучший хирург, которого она видела. За месяц — что он лучший человек.
Не потому что добрый. Не потому что мягкий. Он не был ни добрым, ни мягким. Он был точный. В движениях, в словах, в решениях. Никогда не суетился. Никогда не повышал голос. Если пациент умирал на столе — Ренат стоял минуту молча, потом снимал перчатки и шёл к следующему. Не потому что не чувствовал. Потому что следующий ждал.
Лиза это поняла и полюбила. Не сразу — постепенно. Как привыкают к высоте. Сначала страшно, потом нормально, потом не можешь без этого.
Она не сказала ему. Он не сказал ей. Тот поцелуй в коридоре — первый и единственный. Но Лиза знала: он вернётся. Не потому что обещал. Потому что он Бахтиев. Бахтиевы делают, а не говорят.
Вертолёт сел в Кабуле в 14:20. Пересадка на борт до Ташкента, потом — самолёт до Казани. Тимур спал в кресле, двойня на коленях, прикрытая курткой Рената. Бортпроводница подошла, увидела младенцев, открыла рот и закрыла. Не спросила ничего. Принесла 2 одеяла и бутылку тёплой воды.
В Казани был дождь. Октябрь, серый, промозглый. Ренат сошёл по трапу первым. Тимур за ним — медленно, с палкой, дети на руках у сопровождающего санитара.
У ограждения стояли мать с отцом. Мать — маленькая, в платке, с букетом астр, зачем-то. Отец — прямой, сухой, в старом пиджаке. Стоял как столб. Смотрел на трап.
Мать увидела Тимура и уронила цветы. Не закричала. Не побежала. Стояла и смотрела, как он идёт — медленный, худой, с палкой, — и по лицу текло. Молча. Бахтиевы вообще не умели кричать от радости. Только молча.
Отец шагнул вперёд. Один шаг. Остановился. Тимур дошёл до него. Отец положил ему руку на затылок и притянул к себе. Стоял так. Не отпускал.
Ренат подошёл с двойней. Положил детей матери на руки. Она посмотрела на них. Потом на Рената. Потом опять на детей.
— Чьи? — спросила шёпотом.
— Тимура, — сказал Ренат. — Внуки.
Мать прижала свёртки к груди, закрыла глаза и покачнулась. Отец подхватил её за плечо. Стояли все вместе — посреди мокрого лётного поля, под мелким казанским дождём.
Ренат посмотрел на небо. Серое, низкое, родное. Потом достал из кармана листок. Адрес полевого госпиталя. Почерк Лизы — ровный, аккуратный, сестринский. Она сунула ему этот листок в карман, когда обнимала на площадке. Он нашёл его только сейчас.
На обороте было написано одно слово: «Жду.»
Ренат сложил листок, убрал в нагрудный карман. К сердцу. Где и положено хранить такие вещи.