Я устроилась к ней под чужим именем. Через три дня она заговорила.
Дождь барабанил по карнизу больничной палаты. Свекровь лежала на высокой подушке и смотрела сквозь меня. Её взгляд — мутный, растерянный — скользил по моему лицу. Она не узнавала. Инсульт отнял у неё не только подвижность левой руки, но и чёткость зрения. А может быть, ей просто никогда не приходило в голову всматриваться в черты «прислуги».
— Елена Петровна, — представилась я, поправляя медицинскую маску. — Я буду вашей сиделкой.
— Ага, — прошамкала Алла Викторовна. — Только учти, милочка: я требовательная. Ленивых не терплю.
Я молча кивнула. В моей сумке лежал диплом врача-реабилитолога, спрятанный под сменной одеждой. Но здесь, в этой палате, я была просто безликой женщиной из агентства. Никем. Ничем.
Почти как в моём браке.
Пять лет. Пять лет я прожила с Игорем, её сыном. Пять лет выслушивала, какая я «неудачница», как «недостойна» работать в районной поликлинике, в то время как Игорёк трудится в частном медцентре. «Настоящий врач — это мой сын, а ты так, бумажки перекладываешь», — говорила Алла Викторовна при каждом семейном застолье. Игорь улыбался и кивал. А я… я верила. Я почти смирилась с тем, что я — никто.
Пока не услышала их разговор год назад. Свекровь тогда ещё была на ногах, полна сил и яда.
— Игорёк, зачем ты с ней возишься? Детей она тебе не родит. Карьеры у неё нет. Найди нормальную, с квартирой. А эту… ну, поживёт пока, пока ты себе не присмотришь что-то приличное.
Игорь засмеялся. Сытым, довольным смехом человека, который знает, что в его миске всегда будет молоко, кто бы её ни наполнял.
Я ушла через месяц. Без скандала, без слёз. Просто собрала вещи и уехала в другой город, где подвернулась ставка в областной больнице. Я думала, что оставила ту жизнь позади. Но когда мне позвонила бывшая коллега и сообщила, что Алла Викторовна после инсульта ищет сиделку, я поняла — случай даёт мне шанс. Не для мести. Для правды.
И вот теперь я стояла перед ней. Спустя год после развода.
Первые два дня прошли спокойно. Я поила её с ложечки, делала массаж, помогала приподниматься. Алла Викторовна капризничала, ворчала, но постепенно привыкала. А на третий день разговорилась. Лекарства, усталость, одиночество — всё это развязало ей язык.
— Знаешь, Елена Петровна, — начала она, когда я поправляла ей подушку, — у меня невестка была. Бывшая. Та ещё змея.
Я замерла. Руки в перчатках застыли над капельницей.
— Да? — осторожно спросила я.
— Угу. Вцепилась в моего Игорька, как клещ. Ни образования толком, ни из семьи приличной. А я сразу поняла: не пара она ему. И знаешь что? Я её выжила. Пять лет терпела, а потом объяснила сыночку, что к чему. Не надо, говорю, тебе эта серая мышь. Пусть ищет кого получше. И он послушался. Ушёл от неё.
Она замолчала, переводя дух. А потом добавила тихо, почти мечтательно:
— Я ей жизнь сломала, конечно. Она ж любила его, дура. До сих пор одна, наверное. Ну и поделом. Зато Игорёк теперь с приличной женщиной, у той папа — завотделением. Карьеру сыночку двигает.
Я стояла столбом. В висках стучало. «Я ей жизнь сломала». Она сказала это так буднично, словно речь шла о раздавленном таракане. А её пальцы тем временем теребили край одеяла.
Потом она вдруг прищурилась.
— А ты мне кого-то напоминаешь, Лен. Особенно в этих очках. И голос… У тебя голос знакомый. Ты раньше где работала?
Я сняла медицинскую маску. Потом очки. И посмотрела ей прямо в глаза.
— В районной поликлинике, Алла Викторовна. Бумажки перекладывала. Пять лет. Пока вы не объяснили сыну, что я — серая мышь.
В палате повисла тишина. Такая глубокая, что я слышала, как капли дождя стекают по стеклу. Свекровь смотрела на меня. Её лицо медленно менялось от недоумения до узнавания, и затем — до ужаса. Губы задрожали:
— Ты… ты… эта…
— Да. Та самая змея. Теперь я — врач-реабилитолог высшей категории. И знаете, что, Алла Викторовна? Моя практика здесь заканчивается завтра. Вас передадут моей коллеге. А я возвращаюсь в областную больницу, где меня ждут пациенты. Мой номер есть у заведующего. Звоните, если что.
Я подняла с пола свою сумку. Свекровь судорожно схватилась за поручни кровати, приподнялась насколько могла, и её лицо исказилось.
— Ты не посмеешь! Ты не имеешь права! Я буду жаловаться!
— Жалуйтесь, — спокойно ответила я. — Только расскажите заодно, как вы ломали мне жизнь. Я записала этот разговор. Моральный ущерб, клевета, попытка разрушения семьи — всё это есть в ваших собственных словах.
Она открыла рот, но не издала ни звука. Её взгляд упал на мою сумку, где лежал телефон, и она, кажется, впервые в жизни по-настоящему испугалась.
Я вышла из палаты и закрыла дверь. За моей спиной послышался сдавленный крик. Я не обернулась.
Вечером я набрала номер Игоря. Он ответил после третьего гудка:
— Алло?
— Игорь, привет. Это я.
Длинная пауза. Он явно не знал, что сказать.
— Ты?.. Что-то с мамой? Ты где?
— Уже нигде. Я устроилась к ней сиделкой. Три дня мы провели вместе. Она рассказала мне, как пять лет назад буквально заставила тебя уйти от меня. И знаешь… — я сделала вдох. — Я ей благодарна. Потому что без тебя я получила повышение, защитила категорию и научилась ценить себя. Передай маме, что её план не сработал. Я не сломлена. Я счастлива.
Он пытался что-то сказать, но я нажала отбой. И удалила его номер. Навсегда.
За окном машины дождь наконец стих. Я завела двигатель и выехала со стоянки. Впереди был мой город, моя работа и моя, ни от кого не зависящая, жизнь.
Позади осталась Алла Викторовна. Одна. С её «сломанными» жизнями. С её страхом. И с осознанием того, что серая мышь обернулась хищницей.
Конец.