– Жан. Мать вчера в ванной упала.
Я зажала телефон плечом и одновременно тянула молнию на сапоге. Молния заела на середине, я дёрнула — собачка отлетела. Сапоги в октябре в «Спортмастере» брала, носила третий месяц, ещё на гарантии.
– Что значит упала?
– Поскользнулась. Лежала на полу часа три, пока соседка Люба не услышала через стенку. Хорошо, что услышала. Скорую вызвала. Трещина в запястье, ушиб бедра.
– Понятно.
Я посмотрела на часы. Двадцать минут до открытия клуба, ехать через мост, гололёд, в машине прогрев минимум пять. Олег у меня на вахте, в Богучанах, до конца февраля. До конца февраля ещё три недели.
– Жан. Я думаю, может, заберём её к нам? Пока рука не заживёт. Ей одной тяжело — готовить, одеваться. Месяц-полтора всего.
– Олег. У нас двушка. У Кирилла ОГЭ через четыре месяца, он сейчас в своей комнате на занятиях по восемь часов в день. Куда мы её положим — на кухню?
– На диван в зале. Я приеду через три недели, помогу.
– Через три недели — это твои три недели. А до них — мои.
Молчание в трубке. На заднем плане — мужской голос, что-то про паропровод.
– Жан. Это моя мать.
– А мне, выходит, чужая стала за двадцать лет?
– Я не это говорю.
– А что ты говоришь? «Заберём» — это что значит? Заберёшь — ты. А кормить, поить, в туалет водить — кто?
– Жан, не сейчас. Я перезвоню вечером.
Положила трубку. Сапог так и не застегнулся, переобулась в старые ботильоны. В минус двадцать пять в них холодно, но выбора не было.
В машине, пока прогревалась, набрала Светку. Светка — единственная подруга, мы вместе работали в первом «Олимпе» пятнадцать лет назад, теперь она у меня вторым менеджером. Слушала, не перебивая.
– Свет. Ну вот скажи — я не права? Мне сорок лет. У меня сын перед экзаменами. У меня клуб, на котором если меня три дня нет — встаёт всё. Я что, должна теперь свекровь с ложечки кормить?
– Жан. А Олег?
– Олег в Богучанах. Олегу удобно «забрать к нам». Это ведь не он будет с памперсами и кашей.
– А свекровь как?
– Свет. Она всю жизнь жила как хотела. Олега растила — он сам рассказывал, в восьмом классе его чуть из школы не выгнали, никто за ним не следил, она на смены уходила в шесть утра. А теперь, значит, мы должны бросить всё и нянчиться. Она даже квартиру свою в собственность не оформила — Олег за свои бегал. Я лично три раза в МФЦ ездила. Три раза! И знаешь, что она сказала? «Спасибо, Жанночка». Промямлила и всё. Как будто я ей пол протёрла, а не три месяца на это убила.
– Понимаю, Жан.
– А теперь свекровь упала — и я первая в очереди.
Кирилл стоял в коридоре. Я не слышала, как он вышел из комнаты. Босиком, в спортивных штанах, с чашкой в руке. Смотрел молча.
– Кирюш. Ты чего не в школе?
– Сегодня вторая смена, мам.
– А, точно.
Развернулся, ушёл к себе. Дверь закрыл тихо. У него вообще всё тихо — ходит тихо, говорит тихо, дверь закрывает так, что не слышишь. Олег говорит — в меня. Я говорю — в Олега. На самом деле — ни в кого, он сам по себе такой, с пелёнок.
Через два дня позвонила сама свекровь. Голос тихий, виноватый — её обычный.
– Жанночка. Это я. Извини, что отвлекаю.
– Тамара Ильинична. Как вы?
– Да я ничего. Любочка кашу варит. Спасибо ей. Ты Олежке передай — пусть не волнуется. Я справлюсь, рука заживёт. Вы живите спокойно.
– Хорошо. Передам.
– Кирюшку поцелуй. Скажи — бабушка соскучилась.
Положила трубку. Олег как раз позвонил — у них перерыв в столовой, я слышала, как стучат вилки.
– Олег. Мать сама звонила. Говорит — справится. Соседка кашу варит.
– Слышал. Она и мне это говорит. Жан, она всегда так говорит. Она в детстве с температурой тридцать восемь и шесть на работу шла — лишь бы не подвести.
– Ну вот видишь. Она сама не хочет к нам. Зачем мы будем дёргаться?
Олег молчал. Я слышала, как он жуёт.
– Жан. Ты её слова буквально не понимай.
– Олег. Я не телепат. Она сказала «справится» — я поверила. У меня лишних эмоций нет гадать, что она там подразумевает.
В пятницу позвонила Люба. Я её толком не знала — видела пару раз на лестнице, когда привозила свекрови продукты на Новый год. Полная женщина в халате, лет шестидесяти. Запомнила её только потому, что у неё во дворе шесть кошек, и вся подъездная стена в листочках «не кормите Барсика, у него диета».
– Жанна, здравствуйте. Это Люба, соседка Тамары Ильиничны. С четвёртого этажа.
– Здравствуйте.
– Я по поводу Тамары. Извините, что без Олега, — он на вахте, я знаю. Но я уже не справляюсь.
– Что случилось?
– Она второй день толком не ест. Кашу я варю, но она одной рукой ложку держать не может, пальцы не слушаются. И в туалет ей тяжко. Я не медсестра, я боюсь её на пол уронить. Приехать бы кому. Хоть на пару дней, пока она встанет.
Я сидела в кабинете. Через стекло видела Светку на стойке — та оформляла абонемент пожилой паре.
– Любовь Петровна. У меня ребёнок перед ОГЭ. Я не могу.
– Я понимаю.
– Можно соцработника оформить, через собес. Это бесплатно, для пенсионеров с травмой положено.
– Я звонила в собес. Очередь две недели, в районе ставок не хватает.
– Тогда сиделку. Платная, частная, на «Профи» десятки предложений.
Пауза.
– Жанночка. Извините. Я не за тем звоню, чтоб вы мне сайты называли. Я звоню, чтобы кто-то из родных приехал. Хоть на ночь.
– У меня ребёнок с экзаменами. Олег в Богучанах. Если ей плохо — пусть скорую вызывает. Мы ей не врачи. На то и государство.
Тишина в трубке секунд пять. Потом Люба сказала уже другим, ровным голосом:
– Понятно. Извините за беспокойство.
Гудки.
Я повернулась к компьютеру. Через минуту открыла «Профи», скопировала ссылку на раздел «сиделки» и отправила Олегу. Свою часть я выполнила.
Олег приехал через неделю. Не на выходные — отпросился на три дня, бригадир пошёл навстречу. Я узнала об этом по входной двери — открылась в одиннадцать вечера в среду.
Не разделся в коридоре. Прошёл в комнату Кирилла, постоял у двери — Кирилл уже спал. Потом в зал. Сел на диван прямо в куртке, в ботинках. Снег с подошв таял на ламинате — тёмные полукруги.
– Сними обувь.
– Жан. Я только что от матери.
– И?
– Там три бабки сидят, по очереди. Любина, ещё две из соседнего подъезда. Готовят, моют, перевязывают. У одной из них дочь медсестра, показала, как бинт менять. По графику расписали — кто когда. На двери у матери лист висит, с фамилиями и часами. Понимаешь? Чужие тётки. По графику.
– И что? Им заняться нечем — они и заняты. Их выбор.
Олег поднял глаза. Лицо у него было серое — он не спал в дороге, ехал на автобусе через Канск.
– Жан. Меня в подъездный чат добавили. Без меня. Люба добавила, через мой ВК нашла. Я открываю — а там переписка за неделю. «Тамара Ильинична сегодня покушала», «Тамара плакала вечером, я её обняла», «Девочки, у нашей бабушки температура, мерим». «Нашей». Жан. Чужие женщины пишут «нашей». А я — сын — узнаю про температуру из подъездного чата.
Я почувствовала, как поднимается что-то горячее под рёбрами. Не стыд. Злость.
– Олег. Это Люба специально подняла дом. Чтобы вас опозорить. Чтобы показать — «смотрите, какой плохой сын, какая невестка». Активистка чёртова, у неё больше дел нет, кроме как чужой жизнью рулить.
– Жан.
– Что — Жан? Я неделю назад прислала ссылку на сиделку. Ты что-нибудь сделал?
– Я был на вахте.
– Удобно. На вахте — ты. С матерью — я. Сиделку искать — тоже я?
Он встал. Снял куртку, бросил на диван прямо на снег.
– Жан. Я не злюсь. Я устал. Завтра поеду к ней с утра, заберу. Поживёт у нас три недели, потом я её домой отвезу, наймём сиделку. Пятьсот рублей в час, восемь часов, шесть дней. Сто двадцать в месяц. С премии вытяну.
– У нас Кирилл. ОГЭ. В нашей единственной комнате — он. На диване в зале — телевизор, мой компьютер, бельё сушится. Куда?
– На диване в зале — мать. Я в комнате с Кириллом, на полу. Ты в спальне.
– Это моя квартира тоже. Я двадцать лет работала, чтобы её выплатить. Я не буду в ней спать через стенку от человека, который мне всю жизнь была чужая.
Он посмотрел на меня. Долго. Потом сказал:
– Чужая. Понятно.
И ушёл на кухню.
На следующий день за ужином Кирилл сказал:
– Мам. А почему бабушке соседи помогают, а не мы?
Я положила вилку. Олег молча ел. Он с утра уехал к матери, договаривался с участковым врачом, что-то оформлял. Вернулся злой и тихий.
– Кирюш. Потому что у нас своя жизнь.
– А у соседей нет?
– Не дерзи.
– Я не дерзю. Я спрашиваю.
Кирилл посмотрел на отца. Олег — в тарелку. Не сказал ничего.
Кирилл встал и ушёл. Через час я зашла к нему — он собирал рюкзак. Учебник по алгебре, тетрадь, зарядка, носки.
– Ты куда?
– К бабушке. На выходные.
– Кирюш. У тебя в понедельник пробник.
– Я учебник взял.
– Кирилл.
– Мам. Я еду.
Олег зашёл следом. Молча взял со стола ключи от машины.
– Я отвезу.
Уехали в восемь вечера. Я слышала, как хлопнула дверь подъезда. Постояла у окна, посмотрела, как Олег счищает снег с лобового. Кирилл стоял рядом — высокий, в отцовской зимней куртке, она ему по росту. Машина уехала. Я задёрнула штору.
В тот вечер я ела за столом одна и думала про свекровь. Не про эту неделю. Про две тысячи десятый — четырнадцать лет назад. Кирюшке было два.
Олег уезжал в командировку, на месяц, в Норильск. Я была дома одна — с двухлетним. Без машины. Без сада: в очереди стояли, обещали через год. Я работала в первом «Олимпе» по двенадцать часов, два через два, и в дни смен Кирюшку оставлять было не с кем. Соседка-пенсионерка из шестой брала его «забежать в магазин» на пятнадцать минут, но на двенадцать часов смены — нет, конечно.
Я позвонила свекрови. Тогда мы ещё были на «вы», но почти на «ты» — три года в семье.
– Тамара Ильинична. Олег уехал на месяц, я работаю по двенадцать часов. Можно я Кирюшку буду к вам утром привозить, в восемь вечера забирать?
Пауза.
– Жанночка. А у меня же подружки. Мы по средам в библиотеку ходим, в четверг билеты на «Лебединое озеро» взяли. Я ж с двухлеткой не сяду все смены подряд.
– Тамара Ильинична. Не все. Только когда я работаю.
– А когда ты работаешь — это всегда. Я в своём возрасте... шестьдесят. Я отдохнуть хочу, пенсия только-только.
Я положила трубку. Мне было двадцать восемь. Взяла отпуск без содержания на месяц и просидела дома с сыном. Олега я не предупредила — сказала только, что «беру отпуск, всё нормально». Он привёз мне путёвку в Шира на пять дней, северная премия. Я съездила, отоспалась.
С того месяца я завела копилку. Не керамическую. Внутреннюю. И складывала в неё четырнадцать лет.
Олег с Кириллом приехали в воскресенье поздно. Кирилл — сразу к себе, дверь закрыл. Олег постоял в коридоре, повесил куртку.
– Мать привёз. На диван в зале. До среды. В среду домой везу, нашёл сиделку. Девочка двадцать пять лет, медучилище.
Свекровь спала на диване в зале. Я её не видела до утра. Утром встала в шесть, чтобы выйти из дома до того, как она проснётся. Не получилось — она сидела в халате, рука в гипсе, смотрела в выключенный телевизор.
– Доброе утро, Жанночка.
– Доброе.
– Спасибо. Что согласилась. Я ненадолго.
Я пошла на кухню. Сделала себе кофе. Не предложила.
Через двенадцать дней Олег увёз её домой. Сиделка приходила месяц. Потом ещё месяц, но три раза в неделю. Потом свекровь начала ходить с тростью и сказала «справлюсь». В этот раз я почти поверила. Я хотела поверить.
В апреле, в четверг, я зашла в «Пятёрочку» у дома за хлебом. На кассе передо мной стояла женщина — узнала её не сразу, потом дошло: одна из тех бабушек из подъезда свекрови. Не Люба, другая. Седая, в синем пуховике, лицо как печёное яблоко.
Она тоже меня узнала. Поставила пакет молока на ленту и сказала громко — так, чтоб услышала кассирша и две женщины в очереди:
– А, невестка Тамары. Помню вас. Не приехали тогда.
Я молчала. Она выдержала паузу — явно её планировала.
– Бог-то всё видит, дочка. Вот что я тебе скажу. Бог. Всё. Видит.
Кассирша опустила глаза. Женщина за мной — мама с коляской — встала плотно, чтоб я не отступила.
– Антонина Сергеевна, — сказала я. Имя её я знала по тому самому подъездному чату, Олег мне открывал. — У вас своя дочь есть, в Минусинске. Она к вам последний раз когда приезжала? В позапрошлом августе? Я слышала. Тамара Ильинична рассказывала.
Антонина моргнула.
– Бог всё видит, Антонина Сергеевна. Я просто к слову.
Она забрала молоко, ушла. Кассирша пробила хлеб быстро, не глядя. На улице женщина с коляской меня обогнала и сказала, не оборачиваясь:
– Зря вы так. Бабушка же по-доброму.
Я не ответила. Дома положила хлеб на стол и просидела на стуле минут двадцать в куртке. Не потому что стыдно. Потому что я только что говорила голосом, которого раньше в себе не слышала.
Прошло почти три года.
Кирилл сдал ОГЭ хорошо, потом ЕГЭ, поступил в Москву на бюджет — Бауманка, прикладная математика. Олег купил билет в один конец и положил на счёт двести тысяч на первое время. Уехал в августе. Звонил по выходным минут на пять. «Норм. Ем. Сплю.»
Свекровь умерла в феврале — сердце. Олег прилетел из Богучан, похоронили. Я ходила на похороны, стояла в стороне. Люба смотрела на меня через гроб, не отвела глаз.
В январе двадцать шестого я слегла. Бронхит, тяжёлый, не вставала десять дней, температура. Олег на вахте, в Якутии, на месяц. Я сама вызвала врача из платной — он послушал, выписал, ушёл. На седьмой день мне стало хуже: антибиотик не подошёл, поднялась температура до тридцати девяти и одной, дышать стало тяжело.
Я набрала Кирилла.
– Кирюш. Мам приболела. Бронхит сильный. Ты не мог бы на выходные приехать? Билет куплю. Папа на вахте. Чтоб просто кто-то рядом был — лекарства подать, в магазин сходить.
Секунды три тишины.
– Мам. Вызови врача. Мы тебе не врачи.
Я моргнула. Подумала — может, он шутит.
– Кирюш. Я серьёзно. Мне правда плохо.
– Или попроси соседей. Для этого подъезд есть.
Гудки.
Я лежала в темноте. На потолке от уличного фонаря лежал кривой светлый прямоугольник. Я смотрела на него и слышала собственный голос. Двухлетней давности. «Пусть скорую вызывает. Мы ей не врачи. На то и государство.»
Слово в слово.
Я набрала Олега — у него была смена, не услышал. Светку — Светка ушла в декрет полгода назад со вторым, ей было не до меня. Соседку Татьяну с площадки — у неё внук температурил, она ответила «Жан, не сейчас». Я сказала: «Конечно».
Положила телефон на тумбочку.
Утром вызвала скорую сама. В стационаре пролежала пять дней. На второй день Татьяна принесла передачку — бутылку минералки, банан, две булочки и записку: «Жан, держись. Если что — звоните. Татьяна, четвёртая квартира.» Внуку, видимо, полегчало.
Я не плакала. Съела банан и булочку. Минералку растягивала на день.
Кирилл больше не звонил. Я сама написала через неделю: «Я в порядке, выписали». Он ответил: «Хорошо.»
Олег приехал в марте. Я ему рассказала про звонок Кириллу. Он слушал, не перебивая. Потом сказал:
– Жан. А ты помнишь, что говорила про мать? Тогда?
– Помню.
– Кирилл это слышал. Тогда. И сейчас.
Я кивнула.
– Олег. Я не хотела, чтобы он стал такой.
– Жан. Дети не становятся такими, какими мы хотим. Они становятся такими, какие мы есть.
Он ушёл в душ. Я осталась за столом с чашкой и пачкой выписки.
Я думаю про это каждый вечер. Утром не успеваю — утром бегу. А вечером, когда лягу и смотрю в потолок, думаю.
Можно ли было тогда, в феврале двадцать третьего, всё-таки её забрать? Положить в зале, мириться с тем, что у Кирилла комната через стенку. На месяц-два. Олег ведь не настаивал — он просил. Я могла сказать «да». Я бы устала, но не умерла.
А может, я и тогда была права? Может, Кирилл и так вырос бы таким — холодным, экономным с эмоциями? Может, это просто его характер, бабушкин, дедовский, какой-то третий, не из меня, — и я тут вообще ни при чём? И его «вызови скорую» — не моё эхо, а его собственный голос, в котором случайно оказались мои слова?
Что скажете? Я правда хочу знать.
Кирилл звонит раз в две недели по пять минут. На моё сорокатрёхлетие в апреле прислал перевод на пять тысяч и стикер с тортом. Я написала «спасибо, родной». Он не ответил.
Подъезд у меня тихий. Соседи здороваются. Татьяна иногда приносит банку огурцов — у её сестры дача в Берёзовке. Я ей — баночку мёда, от знакомых. Мы не подруги. Просто две женщины, которые однажды друг друга вытащили. Она меня — бананом и булочкой. Я её, наверное, как-нибудь ещё вытащу. Если успею.