Та история случилась позже, во время третьей акклиматизационной *ротации.
Мы возвращались в Базовый лагерь, усталые но довольные — очередной рубеж акклиматизации остался позади. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая ледяные башни Кхумбу в багрово-золотистые тона. Я шел в середине связки, погруженный в свои мысли, когда воздух вокруг вдруг изменился.
Сначала я подумал, что у меня началась горная болезнь — слишком резко зазвенело в ушах и мир поплыл. Пасанг, шедший впереди метрах в пятнадцати, вдруг вскинул голову, как зверь, учуявший огонь. Он резко поднял руку вверх — жест «Стой!»
Я замер. А потом услышал это. Гул — не сверху, где обычно рождаются лавины, а откуда-то сбоку, из теснины между двумя исполинскими сераками. Из этой ледяной расщелины, будто из жерла вулкана, вырвалась стена вращающегося воздуха. Снежная пыль, осколки льда, камни — все закрутилось в тугую серую спираль, подсвеченную снизу багровым закатным светом.
Смерчь — я запомнил это слово намертво, хотя потом, уже внизу, метеорологи объясняли мне, что на такой высоте не бывает классических торнадо. Но там, на ледопаде Кхумбу, мне было плевать на классификации. Это был смерч. Он дышал. Он хотел забрать меня.
Все попадали на лед. Я рухнул, вдавив ледоруб в фирн по самую рукоять, чувствуя, как ветер сдирает капюшон, как ледяная крошка хлещет по лицу. Воронка росла на глазах, выгрызая ледник за секунды.
Она прошла в двадцати метрах слева. Меня приподняло от земли — всего на секунду, но этого хватило, чтобы сердце ушло в пятки. Пасанга тоже дернуло, он влетел головой в снег, но удержался. Алихана и Петра швырнуло в сторону, их поволокло по льду, но веревки между нами держали.
А Мингму — нет.
Мингма шел в головной части группы между Пэмгмой и Лапой. Я увидел, как его оторвало от земли, как он взлетел — горизонтально, вытянув руки. Веревка между ним и Лапой натянулась, потом лопнула — сухо, без звука. Смерч сожрал его и выплюнул в ледяную могилу.
Все закончилось так же внезапно, как началось. Вихрь ушел вниз по ледопаду.
Мингму нашли в трещине. Глубоко. Метров пятнадцать, не меньше. Стенки — монолит. Кошки не возьмут. Он был жив — кричал, звал на помощь.
Таманг быстро оценил ситуацию. Веревка, на которой висел Мингма, была перебита льдом — осталось меньше половины нитей. Рывок блока порвал бы ее. А запасная веревка перетерлась бы об острую кромку льда за час. Поднимать Мингму обычной тягой было нельзя.
Пасанг ушел в Базовый лагерь. Бегом. Через ледопад, по которому мы только что еле прошли живыми. У французов в лагере лежала ручная лебедка «Тирак» — для геологических пробурок. Она вытягивает плавно, без рывков.
Мы остались: я, Таманг, Пэмгма, Лапа, Алихан, Георг, Петр. Сидели на корточках у края трещины, кидали Мингме шоколад, которого он не мог поймать, и смотрели, как над головой гаснет небо.
Пасанг вернулся через четыре часа. Я не знаю, как он добежал по ледопаду в темноте. Не знаю, как не сломал ногу, не провалился в трещину, не замерз. Но он пришел — с «Тираком» за спиной, с разбитыми в кровь губами и красными глазами.
Лебедку собрали за пятнадцать минут. Поднимали Мингму долго — сантиметр за сантиметром, боясь, что веревка перетрется о кромку. Он висел как куль, беспомощный, молчащий.
А потом — последний рывок. Ледяные стенки расступились. Мингма вывалился наверх, рухнул в снег и закрыл лицо руками. Потом сел. Потом обнял Пасанга и заплакал — тихо, по-мужски, уткнувшись ему в плечо.
Таманг молча разматывал веревки. Лапа собирал лебедку.
А потом, когда мы уже собрались уходить, я услышал это.
Сначала едва уловимо, как шепот ветра на грани слышимости. Потом — громче, четче, мелодичнее.
Песня.
Она лилась из темноты, из ледопада, из ночи. Это был непальский напев — тягучий, гортанный, полный тоски и одновременно невероятной, нечеловеческой силы. Пасанг пел.
Он сидел на корточках у края трещины — той самой, из которой мы только что вытащили Мингму — и пел ту самую песню, которую когда-то, вечность назад, пели шерпы у костра в Базовом лагере.
«Ом Мани Падме Хум...»
Слова были незнакомы, но чувство, вложенное в них, било через край. Это была не просто молитва. Это была благодарность. Или прощание с тем, что могло случиться, но не случилось.
Я подошел к Пасангу, сел рядом. Мы молчали. Смотрели на звезды.
Слезы замерзали у меня на щеках. Не от страха — от тихой, острой как лезвие радости. Мингма жив. Пасанг вернулся. Мы все здесь.
В душе не было ужаса. Была кристальная ясность.
Ледопад показал мне дно, коснулся сути — и отпустил. Но после той истории с французом и шерпой я понял: он отпускает не всех. Некоторых он забирает, хладнокровно и навсегда, стирая грань между смельчаком и бездыханным стражем в красной пуховке у края трещины.
С каждым шагом к вершине Эверест словно оживал, становясь все более грозным и беспощадным. Его выпады — резкие, яростные, непредсказуемые — учащались с каждым метром.
Казалось, сама гора дышала ненавистью к тем, кто осмелился бросить ей вызов. Опасности росли, как на дрожжах, их концентрация на каждом квадратном метре зашкаливала, переходя все мыслимые и немыслимые пределы...
Ледяной ад Кхумбу оказался лишь первым кругом. Эверест приготовил кое-что похуже. Полная версия (18+) — в книге. Жмите
*Ротация в альпинизме — цикл «подъем → ночевка на высоте → спуск в Базовый лагерь». Каждая следующая ротация поднимает на новую высоту и увеличивает время пребывания там. Цель — адаптация организма к гипоксии.
#горы #альпинизм #Кхумбу #Эверест #восхождение #ледопад