– Опять твой Лёнька под забором корячится, Марин, прибери сокровище, – я прислонилась к калитке, глядя, как соседка с остервенением вытряхивает пыльный коврик.
Марина даже не обернулась. Хлесткий удар по ворсу поднял облако серой взвеси, осевшей на её крашеных в дешевый блонд волосах.
– Пусть дохнет, – выплюнула она, и в её голосе не было ни капли жалости, только сухая, выжженная усталость. – Сил моих нет, Оль. Третий день лыка не вяжет. Весь огород зарос, забор рухнул, а он только мычит да слюни пускает.
Я поправила изумрудный воротник своей рабочей куртки. В деревне привыкли: если Лёня шатается и несет околесицу – значит, снова «причастился» сивухой. Но я-то видела другое. Я видела асимметрию лица, зрачки разного калибра и то, как он подворачивает левую ногу. Это был не алкоголь. Это была опухоль. Агрессивная, как сорняк на заброшенной могиле, она медленно выедала его мозг, превращая крепкого мужика в пугало.
– Анамнез у него тяжелый, – задумчиво произнесла я, подходя к Леониду.
Тот сидел на траве, привалившись спиной к покосившемуся штакетнику. Его глаза, когда-то ясные, теперь смотрели в разные стороны, словно пытались поймать ускользающую реальность.
– Ма-а... ма-а-рин... – простонал он, пытаясь поднять руку.
– Заткнись, алкаш, – Марина подошла и с силой толкнула его ногой в плечо. – Ты мне все планы сорвал. Матвей из лесничества вчера заходил, спрашивал про участок. Говорит, под расширение базы место идеальное. А как я продам, если ты, придурок, там в доле? Ты же даже ручку в руках не удержишь!
Я почувствовала, как внутри что-то сладко екнуло. Матвей. Мой Матвей, с которым мы вчера пили чай в лесничестве, хотел эту землю. Пять гектаров у самой кромки бора. Если Марина их продаст, Матвей построит там гостевые дома и станет недосягаем для сельской фельдшерицы. А если земля станет моей...
– Слушай, Марин, – я присела на корточки рядом с Леонидом, делая вид, что щупаю пульс. – Состояние критическое. Интоксикация запредельная. Если он сейчас кони двинет, ты в наследство только через полгода вступишь. А там налоги, долги его по кредитам... Участок заберут за копейки.
Марина замерла. Коврик выпал из её рук.
– И что делать? – прошептала она. – У него же за душой ни гроша, кроме этой земли.
– Есть один вариант, – я посмотрела в пустые глаза соседа и улыбнулась самой доброй своей улыбкой. – Я могу его «подтянуть» на пару дней. Есть немецкий препарат, экспериментальный. На ноги поставит, сознание прояснит. Успеете всё оформить. Но стоит он... как половина этого участка.
Я видела, как в глазах соседки запрыгали цифры. Она прикидывала, сколько потеряет.
– Делай что хочешь, Оля. Только пусть он подпишет бумаги. Мне эта обуза поперек горла стоит.
Я кивнула. В кармане моей куртки лежал не немецкий препарат, а обычный физраствор с витаминами. Леониду оставалось от силы неделя. Но за эту неделю я собиралась стать владелицей пяти гектаров у леса.
Вечером я зашла к нему в избу. Пахло сыростью и старым тряпьем. Леонид лежал на кровати, глядя в потолок.
– Лёнь, пить хочешь? – ласково спросила я, доставая шприц.
Он что-то промычал. Я ввела иглу в вену.
– Сейчас станет легче. А завтра мы с тобой сходим к нотариусу. Подпишешь мне одну бумажку – и я вылечу тебя. Слышишь? Будешь снова на тракторе работать.
Он схватил меня за руку костлявыми пальцами. В его взгляде на секунду промелькнуло осознание и такая дикая, первобытная надежда, что у меня на мгновение перехватило дыхание.
– Правда... вылечишь? – прохрипел он.
– Обещаю, – соврала я, глядя на часы.
В этот момент дверь избы с грохотом распахнулась. На пороге стоял Матвей. Его лицо было бледным, а в руках он сжимал какую-то распечатку.
– Ольга? Ты что здесь делаешь? – голос лесника дрожал. – Я только что из города, из больницы. У них в базе ошибка вышла, они карту Леонида потеряли, а сейчас нашли... Оля, ты знала, что у него нет никакого алкоголизма?
***
– Ошибка в базе, говоришь? – я медленно повернулась к Матвею, не вынимая иглы из вены Леонида. – Ты бы, Матвей, в чужие дела не лез со своими распечатками. Анамнез – штука тонкая, тут диплом нужен, а не доступ к принтеру.
Матвей замер на пороге, тяжело дыша. От него пахло хвоей и холодным дождем. Он смотрел на меня так, будто впервые увидел под зеленым медицинским халатом что-то чужое и пугающее.
– У него глиобластома, Оль. Четвертая стадия. – Матвей шагнул в круг света от единственной лампочки. – В городе врач сказал, что он не пил ни дня. Это опухоль дает такую симптоматику: и речь, и походку. А Марина всем в деревне раззвонила, что брат «синий» из запоев не вылезает.
Я хладнокровно нажала на поршень шприца, вводя остатки физраствора. Леонид на кровати прикрыл глаза, его дыхание стало ровнее.
– И что ты предлагаешь? – я выпрямилась, чувствуя, как внутри закипает холодная, расчетливая ярость. – Повезти его на операцию? Поздно. Он не жилец, Матвей. Максимум неделя. Марина хочет продать участок, и она его продаст. Но только не тебе.
– Да при чем тут участок! – вскрикнул лесник. – Человек умирает, думая, что он никчемный пропойца, от которого все отвернулись! Ему обезбол нужен, уход, а не твои «витаминки»!
В дверях возникла тень Марины. Она слышала всё. Её лицо, перекошенное жадностью и страхом, сейчас напоминало маску из дешевого хоррора. Она быстро оценила диспозицию.
– Матвей, ты иди, – вкрадчиво сказала она, протискиваясь в комнату. – Мы сами разберемся. Оля – врач, ей виднее.
– Она ему ничего не дает, Марина! – Матвей ткнул пальцем в пустую ампулу на столе. – Она просто тянет время, пока он еще может руку поднять и подпись поставить!
Я усмехнулась, глядя на свои руки. Пальцы были спокойны. Профессиональная деформация или просто усталость от человеческой глупости?
– Марина, – я проигнорировала лесника, – завтра утром приедет нотариус. Сделка «купли-продажи» не пройдет – Леонид в таком состоянии её не подтвердит. Оспорят в два счета.
– А как тогда? – Марина вцепилась в косяк так, что побелели костяшки.
– Дарственная. Или завещание с правом пожизненного содержания. На меня. – Я произнесла это буднично, как рецепт на капли от кашля. – А я уже потом переоформлю землю... кому посчитаю нужным. Ты получишь свои отступные, Марина. А твой брат умрет спокойно, в чистой постели и под присмотром врача. А не в канаве, где ты его бросила.
– Ты... ты чудовище, Петровна, – прошептал Матвей. Он попятился к выходу. – Я завтра же в районную прокуратуру заявлю. И про диагноз, и про твои методы.
– Заявляй, – я даже не обернулась. – Пока они доедут по нашим размытым дорогам, Леонид уже даст показания. О том, как сестра его морила голодом, а я была единственной, кто пришел на помощь. Анамнез – штука гибкая, Матвей. Из него можно и святую слепить, и дьявола.
Когда за Матвеем захлопнулась дверь, в избе повисла тяжелая, ватная тишина. Леонид вдруг открыл глаза. В них на секунду вернулся проблеск сознания. Он посмотрел на меня, потом на Марину.
– Ма-рина... – прохрипел он. – За что?..
Сестра отвернулась к окну, а я взяла его за руку. Рука была ледяной.
– Спи, Лёня. Завтра всё закончится.
Ночью мне не спалось. Я сидела на веранде своего дома, кутаясь в изумрудную шаль, и смотрела на темную стену леса. В кармане куртки лежал бланк, который я заранее распечатала в фельдшерском пункте. Мне нужно было только одно – чтобы он дожил до рассвета.
Утром у ворот Леонида остановилась черная иномарка. Но из неё вышел не нотариус. Из машины выбрались двое мужчин в форме и Матвей с очень решительным лицом.
– Ольга Петровна? Пройдемте, – сказал один из них, доставая удостоверение. – Поступил сигнал о попытке мошенничества с имуществом тяжелобольного и неоказании медицинской помощи.
Я посмотрела на Марину. Та стояла на крыльце и, прижимая платок к глазам, завывала: – Ой, люди добрые! Она ж его травила! Обещала вылечить, деньги тянула, а сама бумажки подсовывала! Я ж не знала, я ж верила ей, она ж врач!
***
– Гражданка, руки от больного уберите, – голос оперативника лязгнул, как затвор.
Я медленно встала, чувствуя, как под кожей ползет липкий, холодный ток. Матвей стоял за спинами полицейских, и в его глазах я видела приговор. Он больше не смотрел на меня как на женщину в изумрудном. Для него я была трупным червем, решившим полакомиться раньше времени.
– Оля, ну как же так? – Марина зашлась в новом приступе театрального плача, размазывая тушь по щекам. – Я ж тебе ключи дала, чтоб ты Лёнечку лечила! А ты... ты ему что колола? Ты зачем его заставляла на тебя всё переписывать?
Я молчала. Оправдываться перед этими людьми было ниже моего достоинства. Мой «анамнез» был чист – я не вводила яд. Я просто не давала лекарство, которого не существовало.
– В вещах посмотрите, – Матвей указал на мою медицинскую сумку. – У неё там бланки были. Я видел.
Один из полицейских брезгливо открыл саквояж. Среди ампул анальгина и стерильных бинтов он выудил помятый лист – то самое заявление на передачу земли. Без подписи. Просто кусок бумаги, который теперь превратился в неопровержимую улику моего корыстного умысла.
– Пройдемте к машине, Ольга Петровна, – участковый, которого я сама не раз лечила от похмелья, отвел глаза. – Будем разбираться по ст. 159 через ст. 30 УК РФ. Покушение на мошенничество.
Я прошла мимо Марины, и та на секунду перестала выть. В её взгляде, на самом дне, я увидела торжествующую искру. Она избавилась от свидетеля своего равнодушия и теперь, как «жертва обмана», спокойно дождется смерти брата.
Когда меня усаживали в «Уазик», я увидела, как из избы выносят Леонида на носилках. Он был совсем серым. Его глаза встретились с моими на долю секунды. В них не было обиды. Только бесконечная, черная пустота человека, который понял, что в этом мире он – лишь разменная монета для тех, кто сильнее.
***
Марина осталась стоять на крыльце, провожая взглядом пыль из-под колес. Но торжество её было недолгим. Леонид умер через два часа в районной реанимации, так и не придя в сознание. И когда Марина, вся в черном, через неделю явилась оформлять наследство, её ждал сюрприз.
Оказалось, что Леонид, в один из тех редких моментов просветления, о которых я не знала, успел заложить участок банку под огромный кредит. Он хотел вылечиться. Он верил в чудо до последнего и отдал все права на землю под проценты мошенникам из города.
Марина смотрела на уведомление о выселении, и её лицо медленно серело. В этой игре не выиграл никто. Она потеряла дом, потеряла брата и осталась с огромными долгами, которые теперь перешли к ней вместе с «золотой» землей. Её наглая спесь сменилась затравленным взглядом побитой собаки.
***
Я сидела в камере предварительного заключения, глядя на облупившуюся краску стен. У меня забрали всё: диплом, репутацию, право носить мой изумрудный халат. Матвей больше не придет. Деревня будет долго пережевывать историю о «враче-убийце».
Знаешь, Ромыч, медицина научила меня одному: если гангрена началась, ампутация неизбежна. Я пыталась отрезать чужой кусок жизни, чтобы залатать свою, но в итоге сама стала лишним органом в этом теле. Мы все здесь – симптомы одной большой болезни под названием «жадность». И самое страшное, что обезболивающего от этого еще не придумали.