Я долго думала, рассказывать это или нет. Всё-таки некрасиво как-то - выставлять человека на посмешище. Но потом вспомнила её лицо в тот момент, когда она методично перекладывала куриные крылышки в пакет, и решила: нет, это надо записать. Для истории.
Значит, мне исполнялось пятьдесят.
Пятьдесят - это такой возраст, когда уже не хочется делать вид, что всё нормально, когда не нормально. Когда думаешь: ладно, живём один раз, закажем нормальный ресторан, позовём людей, которых хочется видеть рядом. Не тех, кого надо, а тех, кого хочется.
Ресторан я выбирала два месяца. Не шучу - два месяца ездила, пробовала меню, спорила с менеджерами по поводу рассадки. Потратила примерно столько, сколько трезвый человек тратит на хорошую машину. Ну, не на очень хорошую. Но всё равно - много.
Теперь про Аллу
Алла Викентьевна работала у нас в отделе одиннадцать лет. И все одиннадцать лет мы знали про неё одно: она жадная. Не просто экономная, не «осторожная с деньгами» - а именно патологически, клинически, почти художественно жадная.
Она записывала в тетрадочку, кто сколько взял у неё чаю из пакетиков. Принесёт на работу пять пакетиков «Принцессы Нури», потом ходит и считает, кто сколько раз налил кипятку. Серьёзно.
На чужих днях рождения она ела так, как будто это была её последняя трапеза перед долгой зимой. С достоинством, методично - первое, второе, десерт, потом ещё раз десерт. При этом сама никогда не угощала. На своих именинах приносила торт размером с кулак и нарезала его так тонко, что ломтики просвечивали насквозь. Буквально.
Мы все это знали и молчали. Ну вот такой человек - что сделаешь.
Я позвала её на юбилей, потому что... ну, коллектив. Неловко не позвать. Она одиннадцать лет рядом - не враг же.
Гости начали собираться к восьми. Народу пришло человек тридцать пять: живая музыка, три вида горячего, закуски такие, что я сама чуть не заплакала от красоты, когда увидела, как официанты всё это расставляют.
Цветы, подарки, тосты - всё шло хорошо. Моя подруга сказала речь, от которой я реально расплакалась. Муж смотрел на меня так, как смотрел двадцать лет назад. В общем, вечер получался настоящий.
Алла пришла без подарка
Ну, без подарка - ладно. Бывает. Может, принесёт потом. Может, неловко было нести. Я не из тех, кто считает подарки на входе.
Она пришла с большой сумкой.
Я не сразу обратила внимание. Мало ли - косметичка, куртка, всякое бывает. Но потом моя соседка по столу Жанна тихонько толкнула меня локтем и говорит:
- Ир, ты видишь, что Алла делает?
Я посмотрела.
Алла сидела за дальним концом стола и - я не сразу поняла что именно - что-то делала руками под скатертью. Потом я присмотрелась. Она перекладывала еду в контейнеры.
Не торопясь. Аккуратно. С видом человека, который занимается совершенно законным делом.
Крылышки - в один контейнер, нарезка - в другой. Потом она достала - я клянусь - пакет и начала туда складывать маленькие бутерброды с икрой.
Икра там была хорошая. Я помню, как удивилась цене, когда согласовывала меню.
Жанна на меня смотрит. Я на Жанну смотрю. Потом ещё несколько человек это заметили - по лицам видно было, как по цепочке проходит: один увидел, повернулся к соседу, тот - к своему соседу. Тихое, почти беззвучное изумление.
А Алла продолжала. Методично. Невозмутимо.
Потом она потянулась к центру стола - там стояло блюдо с запечёнными овощами - и, видимо, решила, что раз уж взялась, то доводить надо до конца.
Вот тут я встала.
Я не планировала ничего такого. Честно. Я собиралась подойти, тихо сказать: «Алла, ну что ты делаешь» - и всё. По-человечески.
Но потом я увидела пакет с моей икрой - и почувствовала злость.
Я взяла бокал. Постучала ложечкой. Все посмотрели на меня - решили, что будет тост.
- Друзья, - говорю, - я хочу сказать спасибо всем, кто пришёл сегодня. Это правда дорого мне - и в прямом, и в переносном смысле.
Смех. Я улыбаюсь.
- Я хочу отдельно поблагодарить Аллу Викентьевну, которая пришла, несмотря на занятость. Алла, ты всегда такая хозяйственная. Вот и сегодня - я смотрю, ты уже паришь едой, а мы ещё даже горячее не подавали. Это, знаешь, такая забота - думать о завтрашнем обеде прямо на чужом юбилее. Предусмотрительность, что ли.
Тишина. Такая плотная, что слышно, как тихо так кто-то смеётся.
Алла сидит не двигаясь.
- Я только хотела спросить, - продолжаю я совершенно спокойно, - пакетиков хватает? Или мне попросить официанта принести ещё что-нибудь для упаковки? Там, кажется, ещё осталось два вида сыра и паштет. Не хочу, чтобы ты ушла голодной.
Кто-то засмеялся. Нервно сначала - один человек, потом второй. Потом смеялся уже весь стол.
Алла медленно - очень медленно - поставила контейнер обратно на стол. Встала. Взяла сумку.
- Ирина, - сказала она с достоинством, - это было некрасиво с твоей стороны.
- Знаешь, - говорю я, - наверное. Но икра была красивая. Жалко.
Она ушла.
Потом, уже после, когда гости разошлись и мы сидели с Леной и допивали вино, она говорит:
- Ирка, ну ты жестокая.
- Может быть, - говорю.
- Нет, я серьёзно. Она же со всем этим живёт. Со своей жадностью. Может, ей плохо?
Я налила ещё вина. Подумала.
- Лен, мне тоже бывает плохо. Я не ворую икру с чужих юбилеев.
Лена замолчала. Потом говорит:
- Ну да. Логично.
Я думала об этом потом - не раз и не два. Была ли я права? Наверное, можно было иначе. Отвести в сторону, сказать тихо, не при всех.
Но знаете что - я не жалею.
Одиннадцать лет мы все молчали. Всё терпели. Маленький торт, тетрадочка с чайными пакетиками, бесконечное «ой, я денег не взяла» на корпоративах.
Иногда людям нужно зеркало.
Правда, я до сих пор не знаю: то, что я ей показала - это помогло? Или она пришла домой и легла спать совершенно спокойно?
Вот этого я так и не узнала.