– Я записала Мирона на скрипку. И на шахматы. И на английский по субботам, – сказала мама.
Она сидела на моей кухне, в моём фартуке, и помешивала суп ложкой, которой я никогда не мешаю. Деревянной, с обугленным краем.
Я только что сняла куртку. Пальцы ещё не отогрелись.
На столе лежала её записная книжка. Кожаная, потрёпанная, с шёлковой закладкой. Полгода назад, когда мама вышла на пенсию, эта книжка появилась у неё в сумке. И с тех пор не покидала её.
Я потёрла переносицу под очками.
– Мам. Мы же говорили. Мирон ходит на плавание.
– Плавание – это не развитие. Это плескание. Я договорилась с Анной Сергеевной, она берёт его с понедельника. Скрипка – это слух, это пальцы, это дисциплина. А плавание у вас и в школе есть.
Суп булькнул. Запахло луком, морковью и чем-то ещё, чего я не клала.
Мирону семь. Он во втором классе. Денис, мой муж, на вахте: уезжает на полтора месяца, возвращается на двадцать дней. Когда его нет, мы вдвоём с сыном тянем будни. Я работаю в маркетинге, дома только к семи. Мама помогает: забирает Мирона из школы, кормит обедом, проверяет уроки.
Я благодарна. Правда. Без неё я бы не справилась.
Но записная книжка – это новое.
Она появилась осенью. Сначала туда вписывались мелочи: какие витамины Мирон пьёт, какой суп он ел во вторник. Потом – расписание дополнительных занятий, которое мама находила в районной библиотеке и приносила мне «просто посмотреть». Я кивала. Я уставала. Я думала: пусть, ничего ведь страшного.
Но в этот вечер на столе уже лежал не вариант. Лежал план.
– Сколько стоит скрипка? – спросила я.
– Восемнадцать тысяч за месяц. С арендой инструмента. Я уже оплатила.
– Чем?
– Твоей запасной картой. Ты же сама дала её мне на продукты.
Я посмотрела на холодильник. Там, под магнитом, торчала квитанция. Розовая, с печатью.
– Мам.
– Ну а что, Алина. Деньги общие, в семье считаются. Зато всё сделано.
Она вытерла руки о мой фартук. Не глядя на меня.
Я зашла к Мирону в комнату. На полу – конструктор, недостроенный космодром. Сын сидел на ковре и перебирал детали по цвету.
– Миронка. Бабушка тебе про скрипку рассказала?
Он кивнул. Не поднимая глаз.
– Тебе нравится?
– Не знаю.
– А что бабушка сказала?
Он помолчал. Потом, не глядя на меня:
– Что ты всё равно не занимаешься. Что я расту, как трава у забора.
Я потёрла переносицу.
В груди стало тесно, и я не смогла договорить. Просто села рядом, на ковёр, и взяла из его руки синюю деталь. Подержала. Положила на место.
– Знаешь, – сказала я тихо, – мы с тобой сейчас вместе достроим. А потом я с бабушкой поговорю.
Он посмотрел на меня в первый раз за вечер.
– А плавать с китами я ещё буду?
– Будешь. Обещаю.
В субботу я приехала к маме одна. Без Мирона. Без предупреждения. Она открыла дверь в халате, удивилась, но впустила.
На её кухне всё стояло на тех же местах, что в моём детстве. Сахарница с трещиной. Часы с кукушкой, которая давно молчит. И записная книжка – на табуретке, рядом с очками.
– Чай будешь? – спросила мама.
– Нет.
Я села. Положила перед ней розовую квитанцию.
– Восемнадцать тысяч ты сняла без моего согласия. И записала Мирона туда, куда он не просил. И сказала ему, что он у меня растёт, как трава у забора.
– Я этого не говорила.
– Он повторил твои слова. Слово в слово.
Мама молчала. Потом, тихо:
– Я хотела как лучше. У меня сорок лет педагогического стажа. Я знаю, что детям нужно.
– Знаешь, – согласилась я. – Но это не твой ребёнок.
Она вздрогнула. Совсем чуть-чуть. Я заметила только потому, что смотрела на её руки.
– Мам, – сказала я. – Я понимаю. Тебе скучно. Тебе хочется быть нужной. Я благодарна за всё, что ты делаешь. Но Мирон не проект. И я не отдел кадров.
Слова получились тише, чем я думала. Но твёрже.
– Скрипку я отменю сама. Деньги верну на карту. Записную книжку забери. Расписание моего сына я составлю с ним, а не с Анной Сергеевной из библиотеки.
– Алина, ты делаешь больно.
– Я делаю выбор.
Мама сняла очки. Положила их на книжку. На минуту мы обе молчали.
– Хорошо, – сказала она наконец. – Только не лиши меня внука.
– Не лишу. Забирай его из школы во вторник, как раньше. Корми супом. Читай с ним вслух. Это и есть бабушка. Остальное – моё.
В воскресенье утром я поехала к учителю скрипки. Анна Сергеевна оказалась пожилой женщиной с тёплыми глазами и сухими руками. Я объяснила. Она кивнула, не споря, и оформила возврат.
На прощание сказала:
– У вас красивый сын. Только очень тихий. Пусть он сначала научится говорить, чего хочет. А скрипка подождёт.
Я вышла на улицу. Пальцы отогрелись.
Сейчас вечер вторника. Мирон спит. На холодильнике – новый рисунок: синий кит, рядом две фигурки. Маленькая в шапочке для плавания, большая с зонтиком. Подпись кривыми буквами: «мама и я плаваем».
Записная книжка лежит у мамы дома, на табуретке. Закрытая.
Я заварила чай. Тот самый, который мама всегда называла слишком крепким. Села к столу. Подумала о том, что на следующих выходных мы с Мироном поедем в бассейн. И никуда больше.
Карину никто не приглашал в наш график. И тётушку Анну. И районную библиотеку.
Я правильно сделала. Наверное.
Но когда смотрю на этот рисунок, переносицу больше не трёт.